— Подумай, — настоятельно порекомендовала мне подруга. — Вместе будем работать. Вместе веселей. Нечего тебе ловить в этом клубешнике.

Проводив подругу, я умылась, приняла душ, даже немного поела. Тревога никуда не делась. Я сидела на кухне, наблюдая за ходом часов, и курила, прикидывая про себя, где теперь может быть Ник. Я не знала, куда именно он направился, но знала, вернее, чувствовала, что что-то идет не так.

Измученная своими подозрениями и тревожными мыслями, я все-таки попыталась лечь спать и перешла в комнату Ника. Здесь мне легче было представить его рядом. Я легла на неразобранный диван и почти мгновенно провалилась в неглубокий, прерывистый сон, из которого меня, спустя время, начал вырывать странный, надоедливый, непреходящий звон. Я отчаянно сопротивлялась ему, потому что мне хотелось дольше оставаться в своем сне, где я была рядом с Ником — он смотрел мне в глаза, с силой сжимая руки, и говорил, что теряет голову рядом со мной и что именно поэтому нам нужно держаться друг от друга подальше.

Я резко оторвала голову от подушки — мне послышались странные звуки снаружи входной двери, и я встала, чувствуя, как бешено колотится сердце. Мне стало страшно — я была совершенно одна в чужой квартире, в тамбуре кто-то подозрительно шаркал, а потом и вовсе начал настойчиво ломиться в дверь.

Я зашла на кухню, взяла в руки нож.

— Кто? — спросила я резко, пытаясь разглядеть хоть что-то в заляпанный глазок.

— Это я, — послышался сдавленный голос — чужой, почти неузнаваемый. — Мышка, открывай.

Я распахнула дверь. Все пространство в тамбуре было в крови — пол, следы на стенах, по коридору от ступенек тянулся кровавый след.

— Ебаный лифт опять не работает, — с трудом произнес Ник, делая шаг в сторону двери.

Нож выпал из моих ослабевших рук и с противным лязгом упал на плиточный пол. Я прикрыла лицо ладонями. С трудом мне удалось убедить себя, что это не сон, слишком ужасный, чтобы быть правдой.

Ник сделал шаг, вцепился окровавленными пальцами в проем двери, попытался опереться на него, потому что сознание стремительно начало его покидать. Глаза его потускнели, взгляд сделался пустым.

Он медленно оседал на пол. На светлой стене осталась кровавая полоса.

Я лежала рядом, не стесняясь прижиматься к Нику. Теперь мне нужно было каждую секунду убеждаться в том, что он рядом и что с ним всё хорошо. Его тепло, его дыхание, пусть даже сбивчивое от боли — всё это доказывало, что он живой.

Вспомнив, что интуиция подсказывала мне, что что-то случится, а я все равно сделала недостаточно, чтобы не позволить Нику уехать, я вздрогнула и инстинктивно прильнула к нему.

— Извини, — я приподняла голову от подушки и заметила, что и без того бледное лицо Ника скривилось от боли. — Больше не буду тебя трогать! — спешно пообещала я, догадавшись, что своими прикосновениями задела свежую рану.

— Не, продолжай, — с трудом усмехнулся он. Его голос был слабый, но всё равно с оттенком привычной иронии. — Мне приятно. Я потерплю.

Я осторожно положила голову обратно ему на плечо, переплела наши пальцы в замок, будто так можно было передать часть своей силы, своей жизни. Вторая рука Ника лежала сверху на пледе, которым он был накрыт, и вся была перемотана бинтами. От одного взгляда на неё комок подступал к горлу.

— И всё-таки надо вызвать врача, — тихо предложила я, заранее зная, какой будет ответ.

— Или давай я отвезу тебя в больницу? — добавила, хотя надежды было мало.

— Ты глупая? — в голосе Ника звучала усталость. — Это же поножовщина. Они сразу доложат куда следует. Мне этого не надо. Я сам со всем разберусь.

Мы лежали на узком диване совсем близко. Ник на спине, я на боку, прижавшись к нему, слушая биение его сердца. Вдруг он повернул голову в мою сторону, и я впервые увидела его глаза настолько близко. Глубокие, тёмные, без тени привычного вызова или злости. Он не выглядел ни агрессивным, ни угрожающим. Напротив — обычным, домашним, будто все эти шрамы, кровь, боль — всего лишь дурной сон.

Кончиками пальцев я осторожно коснулась его лица. Уже не было в нём привычной колкости. Этого барьера, который он возводил между собой и всем миром. Сейчас он был открыт, уязвим — раненый зверь.

Его губы так близко, что мне не нужно совершать дополнительных усилий — только немного потянись, и это случится.

И я так и сделала — осторожно, нежно коснулась его губ, удивляясь тому, какие они мягкие, тёплые, какие живые.

Ник перехватил инициативу, немного углубляя поцелуй, но его движения были осторожны, будто он боялся спугнуть этот момент. Кроме того, его физическое состояния просто не позволяло ему форсировать события. Почти обездвиженный болью, он не мог прижать меня к себе, грубо схватить за бедра, залезть под юбку, накрыть своим телом. Поэтому всё происходило так медленно, как нужно было мне, чтобы не испугаться его напора.

Его губы скользили по моим, и в этом поцелуе не было ни жадности, ни грубости — только тихое, осторожное признание. В нём было столько тепла, что я на мгновение забыла, где мы и что только что пережили. Всё, что оставалось — это он. Его руки, его губы, его тепло, в котором я была готова раствориться.

Резко и громко хлопнула дверь в коридоре. Я мгновенно отстранилась, резко приняла вертикальное положение и сдвинулась на самый край дивана. И очень вовремя, потому что через несколько секунд в комнату зашла Даша со скорбным выражением лица. В руке у неё была тряпка и ведро воды, которое она с грохотом поставила на пол перед нами.

— В тамбуре вымыла, — сообщила она. — Там ещё надо по ступенькам пройтись. Сколько же кровищи… Как в фильме ужасов.

— Давай, — я встала, забирая тряпку у подруги. — Ты отдохни.

Даша со вздохом опустилась на диван, перевела взгляд с меня на Ника, потом с Ника снова на меня, и спросила:

— Кто-нибудь наконец объяснит мне, что тут произошло?

Раньше было не до разговоров — она вернулась домой из стрипклуба так быстро, как только смогла, и мы вместе с ней приводили Ника в чувство, обрабатывали раны — помимо глубокой сбоку от живота, у него была изрезана вся рука, которой он, защищаясь, хватался прямо за лезвие ножа. Потом мы убирались в подъезде, надеясь успеть до того, как обитатели девятиэтажки проснутся.

Но теперь, когда всё более-менее улеглось, настало время разборок — Даша была шокирована произошедшим не меньше, чем я, и сильно переживала за брата.

Но Ник, разумеется, не собирался делиться подробностями. Он только сжимал зубы и обещал, что накажет виновных и во всем, конечно же, разберется сам.

— Я знаю не больше тебя, — сообщила я подруге.

И мы уже вдвоем с Дашей оставились на Ника в ожидании ответов.

— Может, хотя бы мне расскажешь? — тихо спросила я, когда Даша, так ничего от него и не добившись, ушла на кухню курить. — Это как-то связано с клубом? Это из-за бывшего владельца? Или из-за Фёдора?

— Ладно, — устав от допросов, Ник наконец сдался. — Меня подрезали из-за машин. Хотели убрать. Остановили на дороге… Давно пора было брать под полный контроль этот бизнес. Я слушала его, и перед глазами снова мелькали те страшные моменты, когда я видела его на грани жизни и смерти. Зачем всё это нужно? Ради денег? Мнимого успеха? Власти?

Ох уж эти мужчины, и эти их игры с огнем и собственной жизнью...

— Знал же, что надо решать эту проблему, но тянул, — произнес Ник тихо. Его глаза были полны решимости и ярости. Будто бы он не мог себе простить, что так долго откладывал решение. — Что ж, теперь буду умнее. Осталось только разобраться с теми ребятами.

— Я чувствовала, что что-то не так. Чувствовала! Я не должна была тебя отпускать! — вырвалось у меня.

— Тише, — усмехнулся Ник, глядя на дверь за моей спиной. — Ты же не хочешь, чтобы Даша услышала? Не хочешь же? Верно?

Я кивнула и виновато опустила голову. Мы должны были скрывать то, что происходило между нами. Даже если все зашло слишком далеко.