Он не отстранился. Его рука была теплой и твердой, и я почувствовала, как под тканью сюртука перекатываются мышцы. Воин, вспомнила я. Он был воином. Может быть, очень хорошим.

— Вы дрожите, — заметил он негромко.

— Холодно.

— Температура воздуха десять градусов выше нуля. Это не холодно для человека вашей комплекции.

— Я мерзлявая, — отрезала я. — И вообще, вы обещали улыбаться, а не анализировать мою комплекцию.

— Я могу делать и то, и другое. Я многозадачный.

Я фыркнула. Он улыбнулся, той самой, новой улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось. Кумушки у лавки зашептались громче.

— Кажется, они одобряют, — заметил Грраш.

— Кажется.

— Хотите, я им помашу?

— Не надо.

— Почему?

— Потому что, если вы им помашете, они могут решить, что это какой-то оркский боевой жест, и разбегутся.

— Логично.

Мы прошли через всю деревню от трактира до мельницы и обратно. По дороге Грраш улыбнулся еще несколько раз: мельнику, детям, игравшим у колодца, старой знахарке, которая вышла на крыльцо подышать воздухом. И каждый раз у него получалось. Не идеально — пару раз выходил всё тот же механический оскал, — но в целом прогресс был очевиден.

— Вы делаете успехи, — сказала я, когда мы вернулись к воротам поместья. — Еще неделя и станете самым обаятельным орком в уезде.

— Это входит в мои планы, — ответил он серьезно. — Обаяние — полезный инструмент. Согласно…

— Нет, — перебила я. — Только не параграф. Умоляю.

Он замолчал. Потом посмотрел на меня и улыбнулся. Без подготовки, без напоминания, без «я думаю о вас». Просто улыбнулся — легко, почти незаметно, одними уголками губ.

И от этой улыбки у меня замерло сердце.

— Хорошо, — сказал он. — Без параграфов.

Вечером того же дня я спустилась в кухню и застала Уну, которая сидела за столом и смотрела в одну точку с таким выражением, словно увидела привидение.

— Что случилось? — спросила я, наливая себе чай.

— Ваш жених, — сказала Уна.

— Ну? Что он опять натворил?

— Ничего. — Она покачала головой. — В том-то и дело, что ничего. Я поднималась к нему в комнату, простыни поменять. А он стоял перед зеркалом. И улыбался. Сам себе.

Я поперхнулась чаем.

— И?

— И это было… — Уна замялась, подбирая слово. — Жутковато. Но в то же время… мило. Он так старался, госпожа! Стоял перед зеркалом и говорил: «Уголки губ вверх. Без напряжения. Думай о положительных ассоциациях». А потом улыбнулся и у него почти получилось. Почти как у человека.

Я молчала, пряча улыбку в кружке с чаем.

— А потом, — продолжала Уна, — он меня заметил. В зеркале. И спросил: «Как вам моя улыбка? Искренне ли она выглядит?». И я…

— Что ты?

— Я потеряла сознание, — призналась Уна с глубочайшим стыдом. — Прямо там. На пороге. Грохнулась в обморок.

Я представила эту картину: Уна, падающая на пол с кипой свежих простыней, и Грраш, стоящий над ней с выражением вежливого недоумения на лице. И не выдержала расхохоталась в голос, согнувшись пополам, уронив голову на сложенные руки.

— Ой, не могу, — простонала я сквозь смех. — Уна, прости… прости, я не должна смеяться… но это же… это просто…

— Смейтесь, госпожа, — мрачно сказала Уна. — Смейтесь. А я теперь до конца жизни буду помнить, как меня до обморока довел орк, который хотел выглядеть дружелюбным.

— А он? Что он сделал?

— Когда я очнулась, он сидел рядом и обмахивал меня полотенцем. И спрашивал, с тем же самым выражением, не нужна ли мне медицинская помощь. И знаете, что самое страшное?

— Что?

— Он был искренен. По-настоящему искренен. Ему действительно было не всё равно.

Я перестала смеяться. Подняла голову и посмотрела на Уну.

— Правда?

— Правда, госпожа. — Она вздохнула. — И это… это сбивает с толку. Я всю жизнь боялась орков. Мой отец воевал с ними. Мой брат погиб на границе. А этот стоит перед зеркалом и учится улыбаться, чтобы не пугать соседей. Разве так бывает?

Я не ответила. Потому что сама не знала ответа.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала в постели, смотрела в темный потолок и думала о том, как меняется мир. Мой прадед убивал орков. Мой дед их ненавидел. А мой отец их боялся. А я… я учу одного из них улыбаться. И у меня почему-то теплеет на сердце, когда у него получается.

Где-то наверху скрипнула половица. Грраш еще не спал, наверное, писал свои бесконечные отчеты. Или стоял перед зеркалом, тренируя улыбку. Или просто сидел у окна и смотрел на звезды так же, как я сейчас смотрела в потолок.

«Я думаю о вас и улыбка получается естественной».

Я натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новые тренировки. Новые соседские визиты. Новые улыбки.

И, может быть, новые открытия — о нем, о себе, о странном и неожиданном мире, в котором орк может быть нежным, а ведьма — счастливой.

Если вы думаете, что самое сложное в фиктивной помолвке с орком — это притворяться влюбленной, то вы глубоко заблуждаетесь. Самое сложное — это совместные трапезы.

До появления Грраша я ела на кухне. Это было удобно: плита рядом, кастрюли под рукой, Уна под боком. Можно было сидеть в старой шерстяной шали, поставив локти на стол, и макать хлеб в похлебку, никого не стесняясь. Но теперь, когда в доме поселился следователь Степной Торговой Гильдии, всё изменилось. Уна и та взбунтовалась.

— Госпожа, — заявила она на пятый день нашего вынужденного сожительства, — так больше нельзя. Вы едите как крестьянка.

— Я и есть почти крестьянка, — возразила я, доедая остатки вчерашней каши прямо из кастрюли. — С поправкой на титул и отсутствие денег.

— Вы дворянка, — отрезала Уна, вырывая у меня кастрюлю. — И теперь вы невеста. Пусть и фиктивная. Если вы будете чавкать над миской, как поросенок, слуги начнут перешептываться. А слухи, знаете ли, доходят до уездного управления быстрее, чем налоговая повестка.

Я вздохнула и признала ее правоту. Уна вообще часто бывала права. Это была одна из самых раздражающих ее черт.

Так в поместье Варг вернулась традиция парадных обедов.

Первый званый обед должен был состояться в пятницу. Уна готовилась к нему как к военной операции: достала из сундуков фамильное серебро (то немногое, что не ушло с молотка), накрахмалила скатерть до состояния фанеры и три часа колдовала над плитой. К полудню по дому расползался такой запах, что даже мой желудок, привыкший к скудной диете, начал подавать признаки жизни.

Я стояла в столовой и смотрела на сервированный стол. Скатерть — белая, в синюю клетку, с вышитыми по краям колосьями. Фамильное серебро — ложки с вензелями Варгов, потемневшие от времени, но старательно начищенные. Фарфоровые тарелки с трещинками, но всё еще элегантные. В центре стола — супница, источающая пар и аромат куриного бульона с клецками.

— Уна, — сказала я тихо, — это великолепно.

— Я знаю, — ответила она, поправляя салфетки. — И не дай вам бог испортить впечатление. Вы должны показать этому орку, что Варги не какие-нибудь голодранцы. Что мы умеем принимать гостей. Пусть даже эти гости — с клыками и в очках.

— С клыками и в очках, — повторила я и невольно улыбнулась. — Звучит как название плохого романа.

— Вот именно. Поэтому ведите себя достойно. Спина прямая, локти убрать, салфетка на коленях. И никаких разговоров о контрабанде за столом.

— А о погоде можно?

— О погоде — желательно.

В этот момент дверь открылась, и вошел Грраш. Он только что вернулся с полей — на его сапогах еще блестела утренняя роса, а к подошвам прилипли травинки. В руках — неизменная папка, из которой торчали какие-то графики. Остановившись на пороге, он обвел столовую взглядом и замер.

— Что-то не так? — спросила я.

— Всё так. Просто… — Он помедлил, подбирая слова. — Я не ожидал, что вы будете сервировать стол с такой тщательностью. Это производит впечатление.