— Договорились, — сказал Грраш.

И мы пошли на кухню пить чай с яблочным пирогом и праздновать нашу помолвку. Бумаги, разбросанные по гостиной, еще долго лежали на полу, и ветер, залетавший в открытое окно, переворачивал страницы: пункт за пунктом, параграф за параграфом. Но самый важный пункт, тот, что не был записан, остался с нами.

Навсегда.

Свадьба была назначена на последнюю субботу октября в тот самый день, когда, по словам Уны, «осень уже прощается, а зима еще не наступила, и в этом есть что-то правильное». Я не совсем поняла, что именно она имела в виду, но спорить не стала. Уна вообще в последние дни говорила загадками, суетилась, бегала, что-то шила, перешивала и снова шила, и от этого в доме стоял непрерывный стрекот швейной машинки.

Поместье Варг преобразилось. Я не знала, как Уне это удалось, но к утру субботы старый дом выглядел так, словно и не было ни пожара, ни нападения, ни долгих лет запустения. Окна сияли чистотой. На подоконниках стояли горшки с поздними темно-фиолетовыми астрами, почти черными. Вдоль дорожки, ведущей к воротам, выстроились фонарики из тыкв, которые Уна вырезала всю ночь, и теперь они скалились в темноту беззубыми ртами, в которых дрожали огоньки свечей. А над входной дверью красовалась гирлянда из дубовых листьев и рябиновых гроздьев, состоящая из алых, золотых и багряных цветов.

— Уна, — сказала я, выйдя на крыльцо и оглядывая это великолепие, — ты волшебница.

— Я не волшебница, — отозвалась она, поправляя гирлянду. — Я просто старая женщина, которая хочет, чтобы у ее госпожи была приличная свадьба. А не то, что обычно бывает, когда женятся в спешке.

— Мы не в спешке. Мы ждали целых три недели.

— Три недели очень маленький срок для подготовки свадьбы. За три недели невозможно даже выбрать скатерть.

— Скатерти у нас есть. Те самые, фамильные. Которые пережили пожар.

— Они все в пятнах!

— Это не пятна. Это история.

Уна фыркнула и скрылась в доме, а я осталась стоять на крыльце, глядя, как над восточным полем поднимается солнце. Поле всё еще было черным, но теперь на нем виднелись первые зеленые ростки, с помощью моей магии понемногу земля возвращалась к жизни. К весне здесь снова будет пшеница. Или ячмень. Или что-то еще, что я решу посадить. Теперь это было мое поле. Мое и Грраша. И никто не мог у нас его отнять.

Церемония должна была состояться в полдень. Я стояла перед зеркалом в своей спальне и пыталась справиться с волосами. Они, как всегда, не слушались — вились, пушились, выбивались из прически. Уна колдовала надо мной битый час, и результат был… приемлемым. Волосы были уложены в сложный узел на затылке, украшенный веточкой рябины и маленькими серебряными заколками — фамильными, варговскими.

Платье было темно-зеленым — под цвет моих глаз. Простое, без кринолина и турнюров, с длинными рукавами и вышивкой по подолу. Уна расшила его колосьями и цветами — теми самыми, что росли в нашем саду. Я посмотрела на себя в зеркало и вдруг увидела не просто Арьяну Варг, обедневшую ведьму с вечно дрожащими руками. Я увидела женщину, которая прошла через огонь, через магию, через суд — и выжила. Женщину, которая выходила замуж за орка. Женщину, которая была счастлива.

— Ты красивая, — тихо сказала я своему отражению. — Кто бы мог подумать.

Отражение не ответило, но мне показалось, что оно улыбнулось.

Гости начали собираться за час до полудня. Их было, но каждый пришел с подарком. Трактирщик принес бочонок медовухи. Жена кузнеца — расшитое полотенце. Староста — огромный пирог с зайчатиной, который едва уместился на столе. Даже госпожа Тисса, вдова аптекаря, явилась, правда, держалась на почтительном расстоянии от Грраша и вздрагивала каждый раз, когда он улыбался.

— Я практиковался, — сказал ей Грраш, демонстрируя ту самую улыбку, которую я учила его изображать. — Госпожа Варг говорит, что у меня прогресс.

— О да, — пролепетала госпожа Тисса. — Определенно. Очень… впечатляюще. Особенно зубы. Такие… ровные.

— Благодарю. Я их подпиливаю.

Госпожа Тисса побледнела и ретировалась к столу с закусками.

Я подошла к Гррашу и взяла его под руку.

— Ты опять ее напугал.

— Я сказал правду. Разве честность не является добродетелью?

— У людей честность иногда уступает место тактичности.

— Это нерационально.

— Это по-человечески. Привыкай.

Он посмотрел на меня и улыбнулся, на этот раз без всяких тренировок, просто, потому что ему этого хотелось.

— Я привыкаю. Третью неделю. Прогресс налицо.

— Прогресс на лице, — поправила я и коснулась его щеки. — Буквально.

А потом начались споры.

Главный спор разгорелся между шаманом и священником. Шаман — старый орк с лицом, покрытым ритуальными шрамами, — прибыл из Степи по личному приглашению Грраша. Он был облачен в церемониальное одеяние из шкур и перьев, а в руках держал посох, увенчанный черепом какого-то мелкого зверька. Священник — отец Бенедикт, пухлый человеческий старичок в потертой рясе, — представлял местную церковь. Они встретились у алтаря, который мы соорудили из двух досок и старой скатерти, и немедленно начали выяснять, чья религия главнее.

— Обряд должен проводить я, — заявил отец Бенедикт, поправляя епитрахиль*. — В конце концов, мы находимся на человеческой земле, и невеста — человек.

— Невеста — человек, — согласился шаман, и его голос прозвучал как раскат далекого грома. — Но жених — сын Степи. И земля, на которой мы стоим, принадлежит не людям и не оркам. Она принадлежит духам. А духов слышу только я.

— Каких еще духов? — насторожился священник.

— Духов ветра. Духов земли. Духов предков. — Шаман обвел посохом поляну. — Они здесь. Они ждут. Им нужно подношение.

— Подношение? — Священник побледнел. — Какое подношение?

— Кровь. Немного. Символически.

— Кровь?! На свадьбе?!

— Это степная традиция. Жених и невеста смешивают кровь и дают клятву на крови. Это скрепляет союз сильнее любых бумаг.

— Это варварство! — возопил отец Бенедикт. — У нас, у людей, брак скрепляется молитвой и благословением Господним, а не кровопусканием!

— Молитва — это хорошо, — задумчиво произнес шаман. — Но кровь лучше. Кровь — это жизнь. А жизнь — это дар. А дар…

— Хватит! — сказала я, вставая между ними. — У нас будет два обряда. Сначала — человеческий, с молитвой и благословением. Потом — степной, с кровью и духами. А если вы не договоритесь, я проведу обряд сама. У меня есть опыт силового захвата.

Священник и шаман переглянулись. Потом посмотрели на меня. Потом на Грраша, который стоял рядом и с интересом наблюдал за дискуссией.

— Она может, — подтвердил Грраш. — Я свидетель.

После этого споры прекратились.

Человеческий обряд прошел быстро и трогательно. Отец Бенедикт прочитал молитву, осенил нас знамением и даже прослезился, когда произносил слова о «любви, которая не знает границ». Шаман стоял в стороне, скрестив руки на груди, и ждал своей очереди. По его лицу блуждала скептическая усмешка, но, когда священник закончил, он вежливо кивнул и сказал: «Неплохо. Для человеческого обряда».

Степной обряд был… другим.

Шаман велел нам встать лицом друг к другу и взяться за руки. Потом извлек откуда-то из складок одеяния маленький ритуальный нож — костяной, с резной рукоятью.

— Левые ладони, — скомандовал он.

Я протянула руку. Грраш — тоже. Шаман сделал крошечный надрез на моей ладони, потом — на его. Смешал кровь, соединил наши руки и начал читать заклинание на старостепном. Его голос взлетал и падал, и слова были древними, гортанными, но в них слышалась музыка — та самая, которую я впервые услышала в библиотеке, когда Грраш читал эпос о любви и степных цветах.

Потом шаман замолчал и посыпал наши соединенные руки какой-то смесью из трав и произнес:

— Духи услышали. Союз скреплен. Теперь вы — одна кровь.

— Вот и всё, — прошептал Грраш, глядя на меня. — Теперь ты моя жена.