— Моя прабабка говорила то же самое, — прошептала я. — Она говорила, что «Степная кровь» сама выбрала ее. И что однажды она выберет кого-то еще.

Мы стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели на цветок. Его свечение становилось всё ярче, и теперь оно заливало весь подвал теплым золотисто-алым светом. На мгновение мне показалось, что я слышу музыку — тихую, едва уловимую, похожую на звон далеких колокольчиков.

— Он выбрал вас, — сказал Грраш, и в его голосе прозвучала странная, почти печальная интонация. — Я это вижу.

— Или вас.

— Нет. — Он покачал головой. — Он выбрал вас. Я просто… прохожий.

Я не нашлась, что ответить. Цветок медленно гас, возвращаясь к своему обычному, приглушенному свечению. Музыка стихла. В подвале снова стало холодно и тихо.

— Мы не можем оставить его здесь, — сказала я наконец. — Если Ратмир догадается…

— Пока не догадается. Но нужно подготовиться. — Грраш повернулся к лестнице. — Я знаю место, где его можно спрятать. Надежное. Но об этом поговорим завтра. А сейчас… — Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось что-то новое. Уважение? Благодарность? Или нечто большее? — Сейчас я хочу, чтобы вы знали: цена этого конфликта выше, чем простая контрабанда. Выше, чем ваше поместье. Выше, чем мы оба. Если Ратмир получит «Степную кровь», последствия будут катастрофическими. Не только для приграничья. Для всего региона. Для людей и орков.

— Я знаю, — сказала я. — И поэтому я вам это показала.

Он кивнул и первым стал подниматься по лестнице. Я задула свечи, взяла последнюю — ту, что еще горела — и последовала за ним. У выхода я обернулась и посмотрела в темноту подвала. Там, на дальней полке, всё еще мерцал алым светом маленький цветок. Цветок, за которым охотились контрабандисты, маги, преступники. Цветок, который моя семья хранила поколениями.

И теперь я разделила эту тайну с орком.

О чем думал мой прадед, упокой боги его душу? Наверное, переворачивался в гробу с такой скоростью, что мог бы осветить всю округу.

Я усмехнулась своим мыслям и закрыла дверь.

Наверху, в кухне, Уна всё еще месила тесто. Она подняла на нас взгляд, полный тревоги.

— Показали? — спросила она.

— Показала.

— И что теперь?

— Теперь, — сказал Грраш, поправляя очки, — мы переходим к активной фазе расследования.

— А это значит?..

— А это значит, — сказала я, усаживаясь за стол и беря в руки недочитанную книгу по оркскому праву, — что я наконец-то узнаю, зачем нужен параграф сто тридцать шестой.

— О! — оживился Грраш, и в его глазах загорелся тот самый огонек, который означал, что сейчас мне предстоит выучить что-то ужасно скучное и ужасно важное. — Превосходный выбор! Параграф сто тридцать шестой регулирует порядок изъятия вещественных доказательств в случае, если они обладают магическими свойствами. Там есть тридцать семь подпунктов, и каждый из них…

Я вздохнула и открыла книгу.

За окном шумел дождь. В камине трещал огонь. Уна месила тесто. Орк в очках зачитывал мне параграфы. А где-то глубоко под полом, в темноте и сырости, мерцал алым светом маленький цветок, который ждал своего часа.

Утро началось с солнца.

Впервые за много дней тучи расступились, и над поместьем Варг засияло чистое, умытое дождями небо — бледно-голубое, по-осеннему прозрачное. Капли воды на голых ветвях яблонь сверкали, как россыпь драгоценных камней. От земли поднимался легкий пар, и воздух был напоен запахом мокрой листвы, сырой земли и чего-то еще — неуловимо свежего, обещающего перемены.

Я стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и смотрела, как Грраш седлает Ветку. Вернее, пытается седлать. Моя старая кобыла, похоже, окончательно прониклась к нему симпатией и теперь всячески мешала процессу: тыкалась мордой в его плечо, фыркала, переступала с ноги на ногу и вообще вела себя как кокетливая девица на ярмарке.

— Ветка, прекрати, — сказала я строго. — Ты позоришь нас обеих.

Ветка покосилась на меня и демонстративно положила голову на плечо Гррашу. Он, нисколько не смущаясь, почесал ее за ухом.

— Она хорошая лошадь, — заметил он. — Просто нуждается во внимании.

— Она нуждается в дисциплине. Как и некоторые присутствующие.

— Я дисциплинирован. Согласно уставу.

— Я не о вас. Я о лошади.

— А. — Он чуть улыбнулся и снова занялся подпругой.

Я смотрела на эту картину, как огромный орк в безупречно отглаженном сюртуке, с серьезным лицом поправляющий седло на старой пегой кобыле, и чувствовала, как внутри разливается странное, незнакомое тепло. Мы прожили под одной крышей почти три недели. Три недели — достаточный срок, чтобы возненавидеть человека. Или, наоборот, привыкнуть к нему так, что уже не представляешь жизни без его утреннего «Доброе утро, госпожа Варг, согласно прогнозу погоды, сегодня ожидаются осадки» и вечернего скрипа половиц на втором этаже.

— Куда вы собрались? — спросила я.

— В деревню. Нужно отправить рапорт в уездное управление. И заодно проверить, не появлялся ли кто-нибудь подозрительный в окрестностях.

— Хотите, я поеду с вами?

— Не сегодня. — Он затянул последнюю пряжку и выпрямился. — Вы нужны здесь. Если Ратмир пришлет кого-то еще, кто-то должен быть в поместье.

— Уна здесь.

— Уна вооружена поварешкой. А вы магией земли. Разница существенная.

Я хмыкнула. Спорить не хотелось. После вчерашнего разговора в подвале я чувствовала себя выжатой, как лимон. Слишком много тайн, слишком много страхов, слишком много всего. Хотелось просто посидеть в тишине, выпить чаю и сделать вид, что мир за пределами поместья не существует.

— Ладно, — сказала я. — Только возвращайтесь до темноты. И будьте осторожны.

— Я всегда осторожен.

— Знаю. Именно это меня и пугает.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Потом легко, одним движением взлетел в седло (Ветка даже не шелохнулась, предательница) и взял поводья.

— К обеду вернусь.

— Жду.

Он тронул лошадь и поехал по дороге в сторону деревни. Я стояла на крыльце и смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Утреннее солнце золотило его плечи, и на мгновение он показался мне не следователем, не орком, не врагом, а просто всадником, уезжающим по делам. Обычным. Почти родным.

Я тряхнула головой, отгоняя дурацкие мысли, и вернулась в дом.

Утро прошло тихо. Я позавтракала, позанималась оркским правом (параграф сто тридцать шестой, подпункты с первого по пятнадцатый, и да помогут мне боги), помогла Уне перебрать крупу. В полдень выглянуло солнце, и я решила выйти во двор и подышать свежим воздухом, проверить, не натворил ли чего дождь на западном поле.

Двор был пуст и тих. Только ветер шелестел в голых ветвях яблонь да где-то вдалеке перекликались птицы. Я прошлась по дорожке, вдыхая запах мокрой земли, и остановилась у ворот. Отсюда открывался вид на дорогу, ту самую, по которой уехал Грраш.

И тут я услышала стук копыт.

Он возвращался. Я узнала бы стук копыт Ветки из тысячи — у нее была особенная походка, чуть припадающая на левую переднюю ногу. Я улыбнулась и шагнула к воротам, чтобы встретить его.

Ветка показалась из-за поворота. Она шла рысью, и что-то в ее беге мне не понравилось. Слишком нервно. Слишком быстро.

А потом я увидела Грраша.

Он сидел в седле прямо, как всегда, но его левый рукав был разрезан. Не просто порван, а именно разрезан, ровной линией, словно бритвой. И на белой ткани расплывалось алое пятно.

Кровь.

— Грраш!

Я бросилась к воротам. Он натянул поводья, останавливая Ветку, и посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо было слишком спокойным. Только желваки на скулах выдавали напряжение.

— Всё в порядке, — сказал он. — Царапина.

— Царапина?! — Я схватила Ветку под уздцы и вгляделась в его рукав. Кровь продолжала сочиться, пропитывая ткань. — Это не царапина! Это арбалетный болт! Я видела такие раны!