— Десять секунд!

— «…в связи с нанесением ущерба восточному полю…» — бормотала я вслух, выводя слова. — «…и попыткой принуждения к продаже…»

— Пять!

— «…прошу суд взыскать с ответчика…»

— Три!

— «…компенсацию в размере…»

— Два!

— Готово! — Я швырнула бланк на стол и отскочила, ожидая последней кнопки.

Но ее не последовало. Грраш стоял, опустив руку, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Потом он подошел к столу, взял бланк и начал читать.

Молчание длилось целую вечность. Я стояла, тяжело дыша, прижимая ладонь к груди, и чувствовала, как по виску стекает капля пота. В волосах всё еще торчала канцелярская кнопка. Рукав был продырявлен. На щеке, кажется, царапина.

— Неплохо, — сказал он наконец.

— Неплохо?!

— Для первого раза. — Он положил бланк на стол. — Вы допустили три орфографические ошибки, две неточности в формулировках и перепутали порядок параграфов. Но структура верная. Предмет иска сформулирован четко. Ответчик обозначен правильно. Если бы это был настоящий суд, у вас был бы шанс.

Я медленно опустилась на диван. Ноги дрожали.

— Вы бросали в меня кнопками, — сказала я.

— Да.

— Острыми кнопками. В лицо.

— Я целился не в лицо. Я целился в бланк. — Он чуть улыбнулся. — И вы отлично уклонялись. Реакция у вас лучше, чем я ожидал.

— Вы ожидали, что я не смогу уклониться?

— Я ожидал, что вы запаникуете и бросите бланк. — Он присел на корточки и начал собирать разбросанные по полу кнопки. — Но вы продолжали писать. Даже когда кнопка попала вам в волосы. Это впечатляет.

Я потрогала голову, нащупала кнопку и вытащила ее.

— Вы сумасшедший, — сказала я. — Вы это знаете?

— Я не сумасшедший. Я эффективный. — Он поднялся и положил собранные кнопки обратно в коробочку. — Завтра повторим. На этот раз я добавлю дымовую шашку.

— Что?!

— Шутка. — Он поправил очки. — Шашки не будет. Будет звуковое сопровождение. У меня есть артефакт, имитирующий шум судебного заседания. Очень реалистичный. Вы должны привыкнуть работать в условиях стресса.

Я смотрела на него и не знала, плакать мне или смеяться. Он стоял посреди гостиной — высокий, невозмутимый, в безупречно отглаженном сюртуке, с коробочкой кнопок в одной руке и моим измятым бланком в другой, и говорил о стрессовых условиях с таким видом, словно это было самое обычное дело на свете.

— Знаете что, — сказала я, откидываясь на спинку дивана, — когда Ратмир приедет в следующий раз, я просто дам ему сковородой по голове. Это быстрее, чем заполнять иски.

— Это было бы нападение. Статья седьмая, параграф третий. От трех до пяти лет.

— А если я заполню иск и потом дам сковородой?

— Тогда это будет исполнение судебного решения. — Он чуть улыбнулся. — Если суд примет вашу сторону и присудит компенсацию, а ответчик откажется платить, вы имеете право на принудительное взыскание. Хотя сковорода — это, пожалуй, избыточная мера.

— Но законная?

— В некоторых случаях. В древности кредитор имел право ударить должника палкой по голове, но только один раз и не до смерти. Это называлось «право напоминания».

— Серьезно?

— Серьезно. Правда, сейчас это не практикуется. Слишком много бумажной волокиты с оформлением.

Я расхохоталась. Это был тот самый смех на грани истерики, который всё чаще посещал меня в последнее время. Я смеялась, запрокинув голову, чувствуя, как по щекам катятся слезы, а Грраш стоял рядом и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже начинала узнавать. Теплым. Почти нежным.

— Вы очень странный человек, — сказала, когда отсмеялась.

— Я не человек. Я орк.

— Я знаю. Но вы странный даже для орка.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я знаю. Но вы сказали это с теплотой. Я ценю.

Я смотрела на него — на его спокойное лицо, на очки, на аккуратные пальцы, перебиравшие кнопки, — и вдруг поняла: я больше не боюсь. Не боюсь Ратмира. Не боюсь суда. Не боюсь будущего. Потому что рядом со мной сидит орк, который бросает в меня канцелярскими кнопками и называет это обучением. И почему-то это работает.

— Ладно, — сказала я, вытирая слезы. — Давайте повторим. Но в этот раз я хочу знать, что именно писать. Научите меня этим вашим параграфам.

— Серьезно? — Он поднял бровь.

— Серьезно. Если уж воевать, так по всем правилам.

Он широко и открыто улыбнулся, с той самой улыбкой, от которой у меня внутри переворачивался мир. И сказал:

— Хорошо. Тогда начнем с самого главного. С параграфа первого.

— А что в параграфе первом?

— «Закон есть оружие. Владеющий законом владеет миром».

Я кивнула и взяла перо.

К вечеру я знала наизусть двадцать параграфов и могла заполнить исковое заявление за сорок пять секунд. Грраш сказал, что это «приемлемый результат для гражданского». Я восприняла это как высшую похвалу.

А за окном сгущалась тьма. Где-то там, за холмами, Ратмир плел свои интриги. Где-то в уездном управлении готовились новые обвинения. Где-то в Степи ждали новостей.

Но здесь, в гостиной поместья Варг, пахло бумагой и свечным воском. На столе лежали исписанные бланки. В стене торчали три кнопки. А напротив меня сидел орк в очках и говорил о параграфах, и это было странно, дико, невозможно, но почему-то правильно.

Дождь лил третьи сутки подряд.

Он начался как-то незаметно — мелкая морось, которая к полудню превратилась в затяжной осенний ливень, а к вечеру — в настоящий потоп. Небо над поместьем Варг стало серым, тяжелым, словно набухшая влагой вата. Вода потоками стекала с прохудившейся крыши, переполняла желоба, заливала подвал. Старые стены плакали сыростью, и сколько бы Уна ни топила камин, в комнатах всё равно пахло плесенью и мокрой шерстью.

Мы с Гррашем сидели в гостиной. Он — с неизменной папкой, я — с книгой по оркскому праву, которую он мне всучил для самостоятельного изучения. Книга была скучной до зубовного скрежета, но я старалась. После того случая с канцелярскими кнопками я решила, что больше никогда не позволю застать себя врасплох.

— Параграф сорок седьмой, — бубнила я вслух, водя пальцем по строчкам. — «В случае, если ответчик не является без уважительной причины, суд имеет право вынести заочное решение…»

— На заседание, — поправил Грраш, не поднимая головы от своих бумаг.

— Что?

— Не «не является», а «не является на заседание». Вы пропустили «на заседание». Это важное уточнение. Без него фраза теряет юридический смысл.

— О боги, — простонала я, откладывая книгу. — Кто вообще придумал эти ваши формулировки? «Не является на заседание». А если он является, но не на заседание? Если он является на рынок? В трактир? Во сне?

— Во сне явка не засчитывается, — серьезно ответил Грраш. — Это прецедент. Дело «Степная Канцелярия против купца Богара», тысяча двести восемьдесят третий год. Купец утверждал, что явился на заседание во сне, потому что его телесная оболочка находилась в другом городе. Суд отклонил аргумент.

Я уставилась на него, пытаясь понять, шутит он или нет. Его лицо было абсолютно серьезным, но в уголках глаз притаились те самые искорки, которые я уже научилась распознавать.

— Вы это сейчас придумали, — сказала я.

— Отчасти. — Он позволил себе легкую улыбку. — Но прецедент действительно был. Просто не с купцом Богаром, а с шаманом из Западной Степи. И он не спал, а находился в трансе после ритуальных грибов. Суд отклонил и это.

Я фыркнула и снова взялась за книгу. Дождь барабанил по стеклам, создавая уютный, убаюкивающий шум. В камине потрескивали дрова. Уна возилась на кухне, и оттуда доносился запах чего-то съестного, кажется, что она пекла хлеб. В кои-то веки в поместье было почти хорошо. Почти мирно.

Но внутри меня зрело решение.

Я отложила книгу, встала и подошла к окну. За мутным от дождя стеклом темнели голые ветви яблонь. Восточное поле, всё еще черное после пожара, было скрыто пеленой дождя.