Мы ждали. Прошел час, потом два. Я вязала шарф, который становился всё длиннее, и я уже начала подумывать, что ему больше подошло бы название «одеяло». Грраш дремал. Его дыхание было ровным, цвет лица улучшался с каждым часом, и живая повязка на спине постепенно рассасывалась, магия делала свое дело.

Наконец дверь распахнулась, и в домик ввалилась Уна, вся раскрасневшаяся, запыхавшаяся, но живая и невредимая.

— Приняли! — выпалила она с порога. — Тот молодой, который приносил письмо. Он ждал у старой сосны. Я отдала ему ответ. Он прочитал и побледнел.

— Побледнел — это хорошо, — заметил Грраш.

— А потом он сказал: «Господин Эшфор будет недоволен». И убежал.

— Еще лучше. — Грраш улыбнулся. — Значит, наше письмо дошло.

— А что теперь? — спросила я.

— Теперь мы ждем ответа. И готовим следующий иск.

— Следующий?

— Разумеется. Вы думали, мы ограничимся одним? — Он посмотрел на меня с тем самым выражением, которое означало, что у него в голове созрел очередной план. — Степная юриспруденция не про один удар. А про серию ударов. Иск за иском. Параграф за параграфом. Пока противник не утонет в бумагах.

— Вы хотите утопить Ратмира в бумагах?

— Я хочу, чтобы он понял: с нами нельзя бороться его методами. Он привык к силе, к магии и к подкупам. А мы ударим его с той стороны, с которой он не ожидает. Со стороны закона. И закон окажется сильнее.

Я смотрела на него, такого израненного, привязанного к кровати, в заброшенном охотничьем домике, без очков, без сюртука, без папки, и видела перед собой самого опасного существа из всех, кого я когда-либо встречала. Он не махал мечом. Не метал молнии. Не подкупал чиновников. Он просто знал законы. Все. До последнего параграфа. И это делало его непобедимым.

— Знаете, — сказала я, возвращаясь к вязанию, — когда мы только встретились, я думала, что вы просто скучный бюрократ, который прячется за своими бумажками, потому что боится настоящей битвы.

— А теперь?

— А теперь я понимаю, что бумажки и есть настоящая битва. И вы самый опасный бюрократ, которого я знаю.

— Это комплимент?

— Это констатация факта. Согласно параграфу…

Он рассмеялся, именно тем самым горловым смехом, который я так любила, и я смеялась вместе с ним. А за окном сгущались сумерки, и где-то в лесу выли волки, а где-то в поместье Ратмир читал наш ответ и, наверное, рвал на себе волосы.

Бумажная дуэль продолжалась.

Вечером пришел второй ответ.

На этот раз не письмо. На опушку леса вышел человек в дорогом плаще и громко, чтобы слышали все в округе, зачитал по бумажке:

— Господин Ратмир Эшфор уведомляет господина Грраша, что все его требования являются необоснованными и не подлежат удовлетворению. Наемники господина Эшфора являются не наемниками, а гостями, приглашенными на праздник урожая. Антимагическая сфера является фамильной ценностью и не подлежит сертификации как устройство военного назначения. Дарственная на поместье Варг оформлена в соответствии с законом и заверена уездным нотариусом. В связи с вышеизложенным господин Эшфор повторяет свои требования и дает двадцать четыре часа на их выполнение.

Человек закончил читать, поклонился и ушел.

— Праздник урожая, — повторила я, когда мы вернулись в дом. — В конце октября? В выжженном поместье? И с наемниками?

— А что, очень правдоподобно. — Грраш пожал плечами. — У вас есть традиция праздновать урожай?

— Есть. Но не с арбалетами.

— Значит, у Ратмира своеобразное представление о традициях. — Он взял перо. — Что ж, ответим ему.

— Что мы потребуем на этот раз?

— На этот раз список гостей. Поименный. С указанием дат рождения, места жительства и рода занятий. Согласно закону о массовых мероприятиях, любой праздник с участием более пяти человек должен быть зарегистрирован в уездном управлении. Если Ратмир утверждает, что у него праздник урожая, пусть предоставит регистрационный документ.

— А если у него есть такой документ?

— Нет. Потому что для регистрации нужно согласие владельца поместья. А владелец именно вы. И вы согласия не давали.

Я улыбнулась. Мне начинала нравиться эта игра.

Ночью мы писали третье письмо. Потом четвертое на случай, если Ратмир попытается оспорить третье. Грраш диктовал, я записывала, Уна варила кофе из желудей (единственное, что нашлось в лесу). К утру у нас была целая стопка бумаг из исков, требований, запросов, уведомлений.

— Этого хватит, чтобы завалить любой суд, — сказала я, перевязывая стопку бечевкой.

— Этого хватит, чтобы завалить Ратмира, — поправил Грраш. — Суд выдержит. Суды в Степи привыкли к объемам.

— А Ратмир?

— А Ратмир — нет.

Я посмотрела на него. Он сидел на кровати, уже без веревок (я развязала его после того, как он пообещал не вставать), и просматривал бумаги. Живая повязка на его спине почти исчезла, остался только бледно-зеленый узор, похожий на татуировку.

— Завтра прибудут судьи, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Нужно быть готовыми.

— Мы готовы. У нас есть бумаги. У нас есть правда. У нас есть вы.

— И вы, — добавил он, поднимая на меня глаза. — И Уна. И этот лес. И этот домик. И шарф, который вы вяжете. Всё это — части нашей обороны.

— Шарф тоже?

— Шарф — особенно. — Он улыбнулся. — Согласно параграфу сто двенадцатому, боевой дух является неотъемлемой частью успешной кампании. А шарф его поднимает.

Я фыркнула и продолжила вязать. За окном светало. Где-то в поместье Ратмир, наверное, читал наши последние требования и проклинал тот день, когда связался с нами. А где-то на дороге, ведущей из Степи, уже ехали судьи такие суровые, неподкупные, с печатями и кодексами.

И с ними ехало правосудие. Медленное, скрипучее, забюрократизированное, но неумолимое.

Как сказал бы Грраш: согласно параграфу.

Суд прибыл на рассвете.

Я узнала об этом не по звуку шагов и не по стуку в дверь, а узнала об этом по тишине. Лес, который последние дни был полон шорохов, окриков и лязга оружия, вдруг замер. Птицы замолкли. Ветер стих. Даже ручей, казалось, журчал тише, словно прислушиваясь. А потом земля задрожала не от взрыва, не от магии, а от размеренной, тяжелой поступи. Так может шагать только одно: строй оркской гвардии.

Я выглянула в окно. По лесной дороге, ведущей к охотничьему домику, двигалась колонна. Впереди ехали четверо всадников в темно-красных плащах поверх доспехов. За ними была карета без гербов, но с флажком Высшего Степного Суда на козлах: скрещенные копья на фоне золотого круга. За каретой еще шестеро гвардейцев, вооруженных до зубов. Они двигались молча, без песен и разговоров, и от этого их поступь казалась еще более зловещей.

— Едут, — выдохнула я.

Грраш уже сидел на кровати, натягивая остатки сюртука. Живая повязка на его спине превратилась в тонкую полупрозрачную пленку, сквозь которую просвечивала розовая кожа. Он был еще слаб, но держался прямо. Даже без очков его взгляд был острым и цепким.

— Сколько их?

— Десять гвардейцев. Карета. А больше ничего не вижу.

— Значит, один судья. Этого достаточно. Помогите мне встать.

— Грраш…

— Я не могу встречать Высший Степной Суд лежа. Это проявление неуважения. Статья четвертая Судебного кодекса.

— К демонам статью четвертую! Вы едва стоите на ногах!

— Значит, вы поможете мне стоять.

Я вздохнула и подставила плечо. Он оперся на меня и мы вместе вышли на крыльцо. Уна последовала за нами, на ходу поправляя передник и что-то бормоча о том, что не успела причесаться.

Карета остановилась у опушки. Гвардейцы спешились и выстроились в две шеренги. Дверца кареты открылась, и на землю ступил судья.

Он был очень стар даже по оркским меркам. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало карту горной местности. Клыки были не подпилены, а сточены до самых десен, так бывает только у тех, кто прожил долгую жизнь и перестал заботиться о внешности. Одет он был не в мантию, как я ожидала, а в простой дорожный плащ поверх темно-синего сюртука. На груди единственное украшение: серебряная цепь с бляхой в виде скрещенных копий.