День прошел тихо. Грраш спал — теперь уже спокойно, без бреда. Уна возилась у печи, пытаясь сообразить обед из того немногого, что мы успели захватить с собой. А я сидела на табурете у его постели и…

Вязала.

Да, именно вязала. Уна в вечной своей предусмотрительности сунула в дорожную сумку клубок шерсти и спицы — «на случай, если будет чем заняться». И теперь я вязала длинный, бесконечный шарф, сидя у постели раненого орка в заброшенном охотничьем домике. Петля за петлей. Ряд за рядом.

— Что вы вяжете? — спросил Грраш, не открывая глаз.

— Шарф. К зиме. Вам.

— Мне?

— В Степи холодно. А вы вечно ходите в одном сюртуке.

— Сюртук теплый. Из степной шерсти.

— Значит, будете носить шарф поверх сюртука.

Он помолчал.

— Какого цвета?

— Красного. Как тот лепесток «Степной крови», что я вам дала.

— Вы дали мне лепесток? — Он нахмурился. — Я не помню.

— Неудивительно. Вы были в бреду. Много чего говорили.

— Что именно?

Я помедлила, не отрываясь от вязания.

— Разное. Вы говорили на старостепном. И на общем. И еще… — Я запнулась. — Вы говорили обо мне.

Он долго молчал. Я уже решила, что он снова заснул, когда он произнес — тихо, но отчетливо:

— Я помню.

Мои пальцы замерли на спицах. Я подняла на него взгляд. Он смотрел на меня — без очков, серыми глазами, в которых было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Что именно вы помните?

— Всё. — Он помолчал. — Я помню каждое слово. И я… не отказываюсь от них.

В комнате стало тихо. Так тихо, что я слышала, как потрескивают дрова в печи, как вздыхает ветер за окном, как бьется мое сердце.

— Вы всё еще связаны, — сказала я наконец.

— Я заметил.

— Я не развяжу вас, пока вы не пообещаете лежать смирно.

— Обещаю.

— И пока не выпьете бульон, который сварит Уна.

— Обещаю.

— И пока не расскажете мне, что значит «эш-шара».

Он улыбнулся — слабо, но по-настоящему.

— «Эш-шара» значит «свет в степи». Так называют звезду, которая указывает путь. Полярную звезду.

— Вы назвали меня Полярной звездой?

— Да. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Потому что вы мой ориентир. Мой север. Мой…

— Я помню, — перебила я, чувствуя, как заливаюсь краской. — Вы это уже говорили. В бреду.

— Теперь я говорю это наяву. — Он помолчал. — Развяжите меня, пожалуйста. Я обещаю лежать.

Я отложила вязание и подошла к кровати. Развязала узлы — сначала на левой руке, потом на правой. Он не пошевелился. Только взял мою ладонь в свою — слабо, но тепло — и поднес к губам.

— Спасибо, — сказал он. — За жизнь. За всё.

— Не за что. — Я сжала его пальцы. — Вы мой актив. Я обязана защищать свои инвестиции.

Он издал тот самый горловой смех. И я улыбнулась. И в этом заброшенном охотничьем домике, посреди леса, в окружении врагов и опасностей, мы были почти счастливы.

Почти. Потому что Ратмир всё еще был в моем доме. Потому что война еще не закончилась. Потому что самое трудное было впереди.

Но у нас была эта минута. И этот шарф. И эта Полярная звезда.

Он проспал почти сутки.

Я не отходила от его постели, то дремала на табурете, то вязала шарф, то слушала его дыхание. Уна несколько раз пыталась сменить меня, но я отказывалась. Я должна была видеть, как поднимается и опускается его грудь. Должна была слышать каждый его вдох. Я просто должна была знать, что он жив.

К вечеру второго дня он открыл глаза, по-настоящему, осмысленно. Взгляд был ясным и цепким. Температура спала. Живая повязка на спине затвердела, превратившись в подобие коры, и под ней уже нарастала новая, розовая кожа.

— Пить, — прохрипел он.

Я поднесла к его губам кружку с травяным отваром. Он пил так жадно, большими глотками, и откинулся на подушку. Несколько минут просто дышал, глядя в закопченный потолок охотничьего домика.

— Сколько я был без сознания?

— Почти два дня.

— Два дня. — Он нахмурился, и я буквально видела, как закрутились шестеренки расчетов в его голове. — За это время Ратмир мог укрепиться в поместье. Мог вызвать подкрепление. Мог…

— Ратмир моя забота, — перебила я. — А ваша забота просто поправляться. Вы еще слишком слабы.

— Я достаточно силен, чтобы думать. — Он попытался приподняться на локтях, и на этот раз я не стала его удерживать. Живая повязка держала крепко, я чувствовала это. — Где мы?

— Охотничий домик в лесу. В двух милях от поместья. Нас не нашли.

— Пока. — Он обвел взглядом убогую обстановку. — Еда? Вода?

— Уна набрала воды из ручья. Еды немного, только хлеб и сушеное мясо. На пару дней хватит.

— Оружие?

— Топор. Старый, но острый. И моя магия. То, что от нее осталось.

Он кивнул и снова откинулся на подушку. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался острым, аналитическим. Таким, каким я привыкла его видеть.

— Нужен план, — сказал он.

— План подождет.

— Не подождет. — Он повернул голову и посмотрел на меня. — Ратмир думает, что я мертв. Или умираю. Это дает нам преимущество.

— Какое преимущество? Вас чуть не убили! У нас нет дома, нет еды, нет даже связи с внешним миром! Мы сидим тут, в этой заброшенной хижине посреди леса, как загнанные звери!

— Именно. — Он чуть улыбнулся. — Загнанный зверь опаснее всего, потому что ему нечего терять.

Я хотела возразить, но не стала этого делать. Потому что в его словах был смысл, и я видела: он уже что-то придумал. Что-то, что вернуло огонь в его глаза.

— Хорошо, — сказала я. — Какой план?

Он попытался сесть, и на этот раз успешно. Я подложила ему под спину свернутое одеяло. Он поморщился от боли, но удержался.

— Прямая атака на поместье бессмысленна. Их больше. Они лучше вооружены. У них антимагическая сфера. Мы не победим силой.

— Я это уже поняла.

— Поэтому мы победим законом.

Я уставилась на него.

— Законом? Вы это серьезно? Ратмир нарушил десяток законов, и что? Где ваша Канцелярия? Где уездное управление? Где хоть кто-нибудь, кто может нам помочь?

— Они придут. — Он говорил спокойно, но в его голосе звенела сталь. — Если мы заставим их прийти.

— И как мы это сделаем? Пошлем гонца? У нас нет лошади. Пойдем пешком? До границы три дня, и Ратмир наверняка перекрыл дороги.

— Есть другой способ. — Он помолчал. — Вы когда-нибудь слышали о телеграфном корне?

Я нахмурилась.

— Это из ботаники? Какое-то растение?

— Это магическое растение. Очень редкое. Оно растет в Степи, но иногда встречается и в приграничье. Его особенность в том, что два корня, взятые от одного растения, связаны между собой. Если воздействовать на один корень, второй реагирует независимо от расстояния.

— Как телеграф?

— Именно. В Степной Канцелярии есть специальный отдел, который принимает сообщения через корневую сеть. Это быстрее, чем гонцы. И надежнее.

— И где мы возьмем такой корень?

— У меня есть. — Он слабо усмехнулся. — В сумке. В потайном отделении. Я всегда ношу его с собой. На всякий случай.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Он даже сейчас, весь израненный, обессиленный, привязанный к постели, но был готов сражаться. Не мечом, не магией, а бумагами. Параграфами. Исками.

— Вы невозможны, — сказала я.

— Я знаю. — Он снова улыбнулся. — Но это работает.

Через полчаса мы сидели за грубо сколоченным столом у печи. Грраш, всё еще бледный, но решительный, диктовал. Я писала. Уна стояла на страже у окна на случай, если наемники Ратмира решат прочесать лес.

Телеграфный корень лежал перед нами: небольшой, похожий на скрученный имбирный корешок, только темно-синего цвета, с пульсирующими прожилками. Грраш активировал его, капнув на корень каплю своей крови (ритуал, объяснил он, нужен для идентификации отправителя). Теперь корень слабо мерцал, и это мерцание означало, что канал связи открыт.