— Уна, — сказала я, — выйди. Пожалуйста.
— Госпожа?
— То, что я собираюсь сделать… тебе лучше этого не видеть.
Уна помедлила, посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь.
Я осталась одна. С Гррашем. С его раной. С его дыханием — хриплым, неровным, прерывистым.
Я склонилась над ним и положила руки ему на грудь — туда, где сердце билось слабо, но упрямо. Закрыла глаза и призвала магию. Всю. До последней капли.
И начала проращивать.
Это было похоже на то, что я делала всегда, когда работала с землей. Но земля — это почва, глина, перегной. Она мягкая, податливая, живая. А плоть… плоть — это другое. Она сопротивляется. Она не хочет, чтобы в нее вторгались. Она отторгает чужеродное.
Первые ростки появились в ране — крошечные, бледно-зеленые. Я направляла их, чувствуя каждое волоконце, каждый корешок. Они проникали в мертвую ткань, высасывали гной, впитывали остатки темной магии. Это было мучительно — не для него, для меня. Я чувствовала всё, что чувствовала бы земля, если бы могла чувствовать. Жжение. Растяжение. Боль.
Из моего горла вырвался стон. Пот заливал глаза. Руки дрожали так, что я едва удерживала их на его груди.
Но я продолжала.
Ростки становились толще, крепче. Они оплетали рану, стягивали ее края, как живые нити. Они проникали глубже — туда, где темная магия оставила свой след, и выжигали его, впитывали, очищали. Я чувствовала, как его тело принимает мою магию — сначала неохотно, потом с благодарностью. Как его сердце начинает биться ровнее. Как его дыхание становится глубже.
А потом он заговорил.
Сначала я не поняла, что это. Думала, стонет от боли. Но это были слова — тихие, неразборчивые. Он бредил.
— Эш-шара… — прошептал он. — Эш-шара тан…
Я замерла, но рук не убрала.
— Ини-тара… — Его голос то взлетал, то опускался почти до неслышного шепота. — Кай-эн… Нар-эш-шара…
Старостепной. Тот самый диалект, на котором он читал эпос в библиотеке. Я не понимала ни слова, но мягкие и напевные интонации говорили сами за себя. Так не говорят о войне. Так не говорят о смерти. Так говорят о чем-то другом. О чем-то…
— Твои глаза, — вдруг произнес он на общем, и я вздрогнула. — Как степной ковыль на закате. Серебряные. Живые.
Он бредил. Точно бредил. Но его губы шевелились, и слова лились — тихие, странные, невозможные.
— Твой голос, — продолжал он, и его рука, такая слабая, едва живая, шевельнулась на одеяле, словно пытаясь коснуться меня. — Как ветер в весенней траве. Я слышал его… даже там. В темноте. Он вел меня обратно.
Я не могла дышать. Не могла говорить. Просто стояла на коленях у его постели, держала руки на его груди и слушала, как орк, который никогда не говорил о чувствах, признается мне в любви на языке, которого я не понимала, и на языке, который понимала слишком хорошо.
— Ты — мой север, — прошептал он. — Мой юг. Моя Степь. Я думал, что пришел в этот край ради закона. Но я пришел ради тебя. Просто еще не знал этого.
Слезы катились по моим щекам. Я не вытирала их. Я продолжала работать — ростки становились длиннее, толще, они сплетались в сложный узор на его спине, как живая заплатка. Магия уходила из меня толчками, и с каждым толчком я чувствовала себя всё более опустошенной. Но боль утихала. И жар спадал. А его дыхание становилось ровным, глубоким, спокойным.
— Эш-шара, — прошептал он в последний раз и затих.
Ростки замерли, застыли, превратились в подобие коры — плотной, гладкой, чуть светящейся зеленым. Рана была закрыта. Полностью. Темная магия ушла. Жар спал. Он будет жить.
Я отняла руки от его груди и рухнула на пол.
Сколько я пролежала так — не знаю. Может быть, минуту. Может быть, час. В голове шумело, перед глазами плыли круги. Я чувствовала себя пустой, как выпитая до дна бутылка. Но в этой пустоте было и что-то еще. Облегчение. Радость. Покой.
Он будет жить.
Очнулась я от того, что Уна трясла меня за плечо.
— Госпожа! Госпожа, очнитесь!
Я с трудом разлепила глаза. В окно лился серый утренний свет. Пахло дымом — Уна, видимо, поддерживала огонь в печи всю ночь. Грраш лежал на кровати, укрытый старым одеялом, и дышал — ровно, спокойно, глубоко. Живой.
— Получилось, — прошептала я.
— Что получилось? — Уна уставилась на меня. — Что вы сделали? Я слышала ваш голос, вы стонали, вы…
— Я прорастила травы. Внутри него. Чтобы закрыть рану. — Я попыталась улыбнуться. — Получилось… не с первого раза. Но получилось.
Уна перекрестилась и что-то забормотала — не то молитву, не то ругательство. Потом помогла мне подняться и усадила на табурет у печи. Я сидела, пила горячий травяной чай, который она заварила из каких-то лесных трав, и смотрела на Грраша.
Он спал. Лицо было бледным, но спокойным. На лбу — ни капли пота. Дыхание было ровное и глубокое.
— Вы спасли его, — сказала Уна.
— Мы спасли.
— Нет, госпожа. — Она покачала головой. — Я только таскала воду и молилась. А вы… вы сделали то, чего никто не мог. Вы вернули его.
Я не ответила. Просто смотрела на орка, который спал на старом охотничьем топчане, и думала о том, что он сказал в бреду. «Ты — мой север. Мой юг. Моя Степь». Может быть, это был просто жар. Может быть, он не помнит этих слов. Может быть, он никогда не скажет их наяву.
Но я-то помнила. Я запомнила каждое слово.
К полудню Грраш открыл глаза.
Я как раз дремала на табурете, когда услышала его голос — слабый, хриплый, но осмысленный:
— Где я?
Я вскочила так резко, что табурет опрокинулся.
— В охотничьем домике. В лесу. Вы ранены, но живы. Лежите.
Он попытался приподняться и тут же застонал. Живая заплатка на спине засветилась зеленым — это магия всё еще работала, защищая рану.
— Я же сказала: лежите! — Я схватила его за плечи и уложила обратно. — Вам нельзя двигаться!
— Я должен… Ратмир… поместье…
— Ратмир в поместье. С наемниками. А вы здесь, с дырой в спине и с травой, растущей внутри вас. Так что лежите и не рыпайтесь.
Он посмотрел на меня мутным, но уже осмысленным взглядом.
— Трава? Внутри меня?
— Живая повязка. Фамильный рецепт Варгов. Очень эффективно, но требует покоя. Так что даже не думайте вставать.
— Я не могу лежать. Я должен…
— Грраш. — Я наклонилась к самому его лицу. — Если вы сейчас встанете, трава порвется. Рана откроется. И тогда всё, что я делала этой ночью, пойдет насмарку. Вы этого хотите?
Он помолчал, глядя мне в глаза.
— Нет.
— Вот и славно. Тогда лежите.
Я выпрямилась и огляделась в поисках чего-нибудь, что можно использовать как бинты. Или как веревки. Потому что я знала Грраша. Я знала, что как только я отвернусь, он снова попытается встать.
И тут мой взгляд упал на старый моток бечевки, валявшийся в углу. Наверное, еще с тех времен, когда здесь бывали охотники. Я подняла его, проверила на прочность. Веревка была старой, но крепкой.
— Что вы делаете? — спросил Грраш.
— Обеспечиваю ваш покой.
Я привязала его левую руку к спинке кровати. Потом правую. Он смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать, — не то изумление, не то возмущение, не то что-то еще.
— Вы связываете меня.
— Да.
— Как преступника.
— Как пациента. Преступника я бы еще и обыскала.
— Это незаконно. Согласно…
— Согласно параграфу первому Инструкции по выживанию в экстремальных условиях, — перебила я, затягивая последний узел, — пациент обязан слушаться врача. А я здесь единственный врач. Так что лежите смирно.
Он посмотрел на веревки. Потом на меня. Потом снова на веревки.
— Вы невероятная женщина, — сказал он наконец.
— Я знаю. — Я улыбнулась. — Отдыхайте.
И он закрыл глаза. Не потому, что хотел, я видела, как ему это трудно. Но потому, что доверял мне. Потому, что знал: если я что-то делаю, значит, так надо.
Уна, наблюдавшая эту сцену из угла, покачала головой и отвернулась к печи. Но я заметила, что она улыбается.
