— Знаете, — сказала я, когда карета скрылась за деревьями, — я начинаю уважать степную бюрократию.

— Это хороший знак, — отозвался Грраш. — Значит, вы почти готова стать гражданкой Степи.

— Почти? А что еще нужно?

— Немного. — Он посмотрел на меня тем самым долгим, изучающим взглядом. — Всего лишь подписать пару документов. И дать одно согласие.

— Какое?

— Узнаете, когда придет время.

Я фыркнула и закатила глаза, но внутри у меня пели птицы. Потому что всё закончилось. Потому что мы победили. Потому что он был рядом живой, теплый, настоящий.

И он снова говорил загадками. Ну что за невыносимый орк. Мой невыносимый орк.

Дом встретил нас тишиной.

Мы вернулись в поместье на следующий день после суда. Гвардейцы сопроводили нас до ворот, помогли вынести то, что осталось от вещей, и удалились, так же молчаливо и организованно, как появились. Судья Гурхан уехал еще раньше, оставив нам стопку бумаг, которую Грраш немедленно принялся изучать, несмотря на мои протесты. Ратмира и его наемников увезли в каменоломни Восточного Предела, я надеялась, что навсегда.

Поместье выглядело так, словно по нему прошел ураган. Входная дверь, выбитая тараном, лежала на полу в прихожей. Окна гостиной были разбиты, пол усеян осколками стекла и щепками. Мебель перевернута. На стенах темнели пятна копоти от следов магических разрядов. В воздухе всё еще висел слабый запах гари и антимагической сферы.

Я стояла посреди гостиной и смотрела на разгром. Здесь, на этом самом месте, Грраш упал, сраженный темной магией. Здесь я держала его, истекающего кровью. Здесь мы чуть не погибли.

А теперь мы вернулись.

— Ну, — произнесла Уна, оглядывая побоище и упирая руки в бока, — работы тут на месяц. Как минимум. И это если не считать восточного поля.

— Справимся, — сказала я, хотя внутри всё сжималось от масштаба разрушений. — У нас теперь есть на что восстанавливать. Имущество Ратмира конфисковано в нашу пользу.

— В вашу пользу, — поправил Грраш. Он сидел на единственном уцелевшем стуле, который чудом избежал и магических разрядов, и ударов мечом. — Я просто должностное лицо. Мне не положено принимать имущество подследственных.

— Значит, я приму его за нас обоих. — Я пожала плечами. — В конце концов, вы мой актив. Я обязана заботиться о своих инвестициях.

Он издал горловой смешок и снова углубился в бумаги.

Весь оставшийся день мы разбирали завалы. Уна мыла полы с таким остервенением, словно хотела стереть не только грязь, но и сами воспоминания о наемниках. Я собирала уцелевшие книги в библиотеке, многие были испорчены, но некоторые удалось спасти. Грраш, превозмогая слабость, помогал чем мог, в основном сидел за столом и сортировал документы, но я заметила, что он несколько раз тайком поднимал тяжелые доски, когда думал, что я не смотрю.

К вечеру мы кое-как привели в порядок кухню и одну из спален. Грраш, вымотанный до предела, уснул прямо за столом, положив голову на стопку бумаг. Я накрыла его старым пледом, который Уна чудом отыскала в кладовке, и еще долго сидела рядом, глядя на его спокойное лицо, на то, как ровно вздымается и опускается грудь, на то, как подрагивают во сне его ресницы.

Он был жив. Мы все были живы. И это было главное.

Прошла неделя.

Поместье медленно возвращалось к жизни. Дверь починили, окна застеклили, полы отмыли. Восточное поле всё еще чернело выжженной землей, но я знала, что к весне магия земли и хорошие удобрения (легальные, на этот раз) сделают свое дело. Денег от конфискованного имущества Ратмира хватило, чтобы покрыть все долги и даже отложить кое-что на будущее. Впервые за много лет я могла не думать о кредиторах. Впервые за много лет я могла просто жить.

Грраш восстанавливался медленно, но верно. Живая повязка исчезла окончательно, оставив после себя только тонкий серебристый шрам. Он еще немного прихрамывал, и я ловила его на том, что он морщится от боли, когда думает, что никто не видит. Но в целом он был почти прежним, разве что без очков. Очки так и не нашлись среди обломков, и я пообещала себе, что закажу новые, как только доберусь до города.

А потом пришло письмо. Оно прибыло с утренним гонцом: плотный конверт из охряной бумаги, запечатанный сургучом с гербом Степной Канцелярии. Я приняла его у ворот и, еще не распечатывая, поняла: это то, чего мы ждали.

— Грраш! — позвала я, входя в гостиную. — Вам письмо. Из Канцелярии.

Он оторвался от бумаг, над которыми продолжал работать, даже не будучи формально на службе, и взял конверт. Его лицо, как всегда, было спокойным, но я заметила, как чуть дрогнули пальцы, когда он сломал печать.

— Ну? — спросила я, не в силах сдержать нетерпение. — Что там?

Он читал молча. Долго. Слишком долго. Его лицо не выражало никаких эмоций, на нем была та самая маска следователя, которую я так хорошо знала. Но я видела, как его глаза бегают по строчкам в первый раз, во второй, в третий.

— Грраш! — не выдержала я. — Говорите уже!

Он поднял на меня взгляд. И улыбнулся так широко и открыто, именно той самой улыбкой, которую он тренировал перед зеркалом и которая теперь получалась у него совершенно естественно.

— Меня восстановили, — сказал он.

— Что?!

— В должности. С повышением. — Он снова посмотрел в письмо, словно не веря своим глазам. — Старший следователь особого отдела. С правом самостоятельного ведения расследований. И с увеличением жалованья на двадцать процентов.

Я бросилась к нему, едва не опрокинув стул, и обняла крепко, насколько хватало сил. Он на мгновение замер, а потом его руки сомкнулись вокруг меня.

— Поздравляю, — прошептала я, уткнувшись лицом в его плечо. — Поздравляю, вы это заслужили.

— Мы заслужили, — поправил он. — Без вас я бы не справился.

— Без меня вы бы не получили ранение в спину.

— Это был осознанный риск. Согласно параграфу пятьдесят девятому Инструкции о защите гражданских лиц…

— О боги, — простонала я, отстраняясь. — Опять параграфы.

— …следователь обязан защищать гражданских лиц, — невозмутимо закончил он, — даже ценой собственной жизни. Так что я просто выполнял свой долг.

— Вы невыносимы.

— Я знаю. — Он снова улыбнулся. — Но это еще не всё. В конверте есть кое-что для вас.

Я непонимающе посмотрела на конверт. Грраш извлек из него второй лист только поменьше, с другой печатью.

— Что это?

— Указ Канцелярии. За содействие в раскрытии особо опасного картеля и за помощь, оказанную должностному лицу Степной Канцелярии при исполнении, госпоже Арьяне Варг назначается государственная премия. Пять тысяч золотых. И почетная грамота.

Я медленно опустилась на стул. Пять тысяч золотых. Это было больше, чем все мои долги вместе взятые. Больше, чем стоило поместье. Больше, чем я могла заработать за десять лет.

— Пять тысяч, — повторила я. — Это… это…

— Этого хватит, чтобы восстановить восточное поле, — сказал Грраш. — И починить крышу. И купить новые очки. — Он помолчал. — Мои, кажется, потерялись.

Я нервно, но в то же время счастливо, засмеялась и по моим щекам потекли слезы. Я не могла остановиться. Всё, что копилось месяцами, весь страх, отчаяние, боль, всё это выходило сейчас со слезами. Но это были хорошие слезы. Слезы облегчения.

— Я думала, что потеряю всё, — сказала я, вытирая глаза. — Думала, что останусь одна. Что поместье отберут, что меня посадят, что…

— Не потеряли, — перебил Грраш. — И не останетесь. И уже не посадят.

Он взял мою руку осторожно, как всегда, и сжал в своей. Я подняла на него глаза. Без очков его взгляд казался другим более открытым, теплым и уязвимым.

— Знаете, — сказала я, — когда мы только встретились, я думала, что вы худшее, что могло со мной случиться.

— А теперь?

— А теперь я думаю, что вы лучшее.

Он не ответил. Просто продолжал смотреть на меня долгим и изучающим взглядом, в его глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.