— Фиктивная, — повторила я.

— Разумеется.

Мы стояли посреди поля, на холодном октябрьском ветру, и смотрели друг на друга. Между нами лежала бумага с гербовой печатью — нелепая, дурацкая, совершенно невозможная бумага, которая тем не менее была абсолютно реальна.

И я понимала — где-то глубоко внутри, в той части души, которая еще не разучилась мыслить трезво, — что он прав. Слух уже не остановить. Если я начну кричать на каждом углу, что никакой свадьбы не будет, это только привлечет ненужное внимание. А внимание — это последнее, что мне сейчас нужно.

— Хорошо, — сказала я наконец, и каждое слово давалось мне с трудом. — Две недели. Две недели мы играем в эту игру. А потом вы убираетесь из моего дома, аннулируете заявление и забываете о моем существовании.

— Согласен.

Он протянул мне руку. Я посмотрела на нее — длинные пальцы, аккуратные ногти, никаких колец. Рука клерка, не воина. И всё же я помнила, как эта рука защелкнула на моем запястье блокиратор.

Я пожала ее. Быстро, сухо, едва коснувшись.

— По рукам, — сказала я.

— По рукам.

И когда наши ладони встретились, я почувствовала, как сквозь холод металла на запястье пробивается что-то странное — что-то среднее между страхом и азартом. Словно я только что подписала контракт, условия которого до конца не понимаю.

Вдалеке, на деревенской колокольне, зазвонил колокол.

Вечером трактирщик наливал всем за наш счет. И я сидела за длинным столом, смотрела на радостные лица соседей и думала только об одном: «Что я наделала?»

А рядом сидел орк в безупречно отглаженном сюртуке, поправлял очки и пил разбавленное вино с таким видом, словно всю жизнь только и делал, что заключал фиктивные помолвки с отчаявшимися ведьмами.

И улыбался.

Краешком губ. Чуть заметно.

Как человек, который только что сделал ход в долгой игре и остался доволен результатом.

Прошло три дня с того самого вечера в трактире, а я всё еще не могла привыкнуть к мысли, что теперь я — «невеста» оркского следователя.

Эта мысль настигала меня в самые неожиданные моменты. За утренним чаем. При взгляде в зеркало. Когда я спускалась в погреб за картошкой и натыкалась на аккуратно расставленные вдоль стены мешки с уликами, которые Грраш методично собирал по всему поместью. «Для сравнительного анализа», — пояснил он, когда я спросила, зачем ему понадобились образцы почвы с моего огорода.

Впрочем, должна признать, жить с ним было… терпимо. Почти.

Он вставал рано, еще до рассвета. Я слышала, как скрипят половицы на втором этаже, как льется вода в умывальнике, как он спускается по лестнице — размеренно, без суеты, словно отсчитывая ступени. К тому моменту, когда я выползала к завтраку, он уже успевал проверить все поля, составить график замеров магического фона и накормить мою старую кобылу Ветку, которая неожиданно прониклась к нему симпатией и теперь ходила за ним хвостом, как собачонка.

— Вы подкупили мою лошадь, — сказала я как-то утром, глядя в окно на эту идиллическую картину.

— Я предложил ей яблоко, — ответил Грраш, не отрываясь от своих бумаг. — Это не подкуп. Это рациональное распределение ресурсов.

— Яблоко? — Я подняла бровь. — В октябре? Где вы взяли яблоко?

— Нашел в саду. Под деревом. Оно было перезрелым и частично подгнившим, но лошадь не возражала.

— Вы скормили моей лошади гнилое яблоко?!

— Я скормил вашей лошади органический продукт с высоким содержанием клетчатки, — поправил он, поднимая на меня взгляд поверх очков. — Она осталась довольна. В отличие от некоторых присутствующих.

Я хмыкнула и отвернулась, пряча улыбку. Вот что меня больше всего раздражало в этом орке, так это то, что он был неуязвим для моих нападок. Я пыталась его задеть, уколоть, вывести из себя, а он просто отвечал мне той же вежливой сухостью, но с таким непробиваемым спокойствием, что вся моя ярость разбивалась о него, как волны о скалу. Иногда мне казалось, что ему даже нравится эта словесная игра. Что он получает удовольствие, глядя, как я кипячусь и пытаюсь найти брешь в его броне.

Но по-настоящему проблема обнаружилась не за завтраком, а несколько дней спустя, когда в поместье начали захаживать соседи.

До «помолвки» соседи обходили мое поместье стороной. Кому охота связываться с нищей ведьмой, у которой вот-вот отберут землю? Но теперь, когда прошел слух о «культурной интеграции», всё изменилось. Любопытство пересилило страх. Сначала заглянула жена кузнеца, якобы за рецептом мази от ревматизма. Потом мельник с супругой — «просто проезжали мимо». Потом еще кто-то, и еще, и вскоре я поняла: деревня хочет посмотреть на жениха.

И вот тут-то начались настоящие сложности.

Первой ласточкой стала госпожа Тисса, вдова аптекаря, дама лет шестидесяти, с острым носом, еще более острым языком и способностью появляться в самый неподходящий момент. Она заявилась в четверг, ближе к полудню, когда я как раз пыталась объяснить Гррашу, что не стоит зачитывать вслух параграфы Торгового уложения за обедом.

— Можно я просто поем? — спросила я, отодвигая тарелку. — Без параграфов?

— Параграфы способствуют пищеварению, — ответил он, переворачивая страницу. — Согласно исследованию Степного Института Физиологии, умственная активность во время приема пищи улучшает усвояемость на двенадцать процентов.

— Я не хочу усваивать пищу на двенадцать процентов лучше. Я хочу есть в тишине.

— Тишина — это неэффективное использование времени.

Я уже открыла рот, чтобы ответить что-нибудь резкое, когда в дверь постучали. Уна пошла открывать и через минуту в столовую вплыла госпожа Тисса, благоухая лавандой и любопытством.

— Арьяна, дорогая! — Она раскинула руки, словно мы были лучшими подругами, хотя до этого момента она называла меня не иначе как «эта девица Варг». — Я так рада тебя видеть! А это, должно быть, твой суженый?

Грраш поднялся из-за стола. Весь его вид — от безупречно отглаженного сюртука до аккуратно подпиленных клыков — выражал готовность к социальному взаимодействию. Но я-то уже знала, что скрывается за этим фасадом.

— Старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш, — представился он с вежливым полупоклоном. — Рад знакомству.

И улыбнулся.

Я в ужасе зажмурилась.

Когда я снова открыла глаза, госпожа Тисса стояла, прижав руку к груди, и была белее мела. Ее губы дрожали. В глазах застыл страх пополам с изумлением.

— Ох, — выдохнула она. — Какой… э-э… выразительный молодой человек. Очень… выразительный.

Я перевела взгляд на Грраша. Он всё еще улыбался, а вернее, делал то, что считал улыбкой. Его губы растянулись в стороны, обнажая оба ряда подпиленных клыков. Глаза при этом оставались совершенно неподвижными, холодными, оценивающими. Выглядело это так, словно он собирается откусить кому-то голову, но еще не решил, кому именно.

— Спасибо, — сказал он. — Я практикуюсь.

— В чем? — прошептала госпожа Тисса.

— В выражении дружелюбия. Согласно протоколу межрасового общения, параграф сорок седьмой, пункт «б», представитель нечеловеческой расы должен демонстрировать мимические сигналы, понятные человеческому окружению. Я изучаю.

— Изучаете, — слабым голосом повторила вдова.

— Да. Улыбка — это универсальный маркер неагрессивных намерений. Я тренируюсь перед зеркалом. Ежедневно. По пятнадцать минут.

Госпожа Тисса попятилась к двери.

— Что ж… это очень… похвально. Очень. Мне, пожалуй, пора. Арьяна, дорогая, я зайду в другой раз. Когда у тебя будет… меньше дел.

Она исчезла быстрее, чем я успела сказать «до свидания». Дверь захлопнулась, и в столовой воцарилась тишина.

Я медленно повернулась к Гррашу. Он всё еще стоял с этой жуткой улыбкой на лице и смотрел на дверь с выражением искреннего недоумения.

— Вы можете перестать? — спросила я.

— Что перестать?

— Улыбаться.