Он послушно опустил уголки губ. Лицо вернулось к своему обычному спокойно-нейтральному выражению.

— Она ушла, — констатировал он. — Я сделал что-то не так?

Я медленно опустилась на стул и закрыла лицо руками.

— Вы… — начала я и замолчала, потому что меня душил смех. — Вы…

— Я следую протоколу.

— Ваш протокол, — сказала я, отнимая руки от лица и всё еще давясь смехом, — создан для того, чтобы пугать людей до смерти. Вы не улыбались. Вы показывали оскал.

— Оскал? — Он нахмурился. — Но я обнажил зубы. Это стандартная процедура.

— У людей обнажение зубов означает агрессию, — объяснила я, отсмеявшись. — Если только это не легкая улыбка. Легкая. Понимаете? Без клыков. Без напряжения. Просто чуть-чуть приподнять уголки губ. Вот так.

Я продемонстрировала. Он смотрел на меня с таким вниманием, словно я объясняла ему устройство сложного магического механизма.

— Уголки губ вверх, — повторил он. — Без клыков. Без напряжения.

— Именно.

— Я буду тренироваться.

— Да уж пожалуйста. Иначе к концу недели от нас сбежит вся деревня.

Он кивнул — серьезно, деловито, словно получил важное служебное задание. И отправился наверх, в свою комнату, где, как я подозревала, стояло то самое зеркало, перед которым он тренировался ежедневно по пятнадцать минут.

Вечером того же дня я сидела в гостиной (всё еще полуразрушенной после нашей магической дуэли) и штопала старую шаль. Грраш сидел напротив, в кресле, с неизменной папкой на коленях, и писал. Свет масляной лампы падал на его лицо, смягчая резкие черты, и я вдруг поймала себя на том, что разглядываю его — не как врага, не как захватчика, а просто как… человека? Орка? Кого-то, кто сидит в моей гостиной и пишет отчет, и это кажется почти нормальным.

— Вы сегодня не тренировались, — сказала я, отрывая нитку. — Перед зеркалом.

— Тренировался, — ответил он, не поднимая головы. — Утром. Результаты неудовлетворительные.

— Почему?

— Потому что я не вижу разницы между улыбкой и оскалом. Для меня это одно и то же.

— Тогда попробуйте не перед зеркалом, — предложила я, откладывая шитье. — Попробуйте на мне.

Он поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то, может быть, любопытство. Может быть, настороженность.

— На вас?

— Да. Смотрите на меня и улыбайтесь. Если я отшатнусь, значит, оскал. Если нет, то улыбка.

Он помедлил. Потом отложил ручку и бумаги, снял очки, аккуратно сложил их на подлокотник кресла и повернулся ко мне всем корпусом.

— Хорошо, — сказал он. — Приступим.

Я пожалела о своем предложении уже через секунду. Когда он смотрел на меня вот так — прямо, без стеклянной преграды, — его взгляд был слишком интенсивным. Слишком… голым. Я чувствовала себя бабочкой, приколотой к листу бумаги.

— Начинайте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он начал.

Первая попытка — тот самый оскал, от которого утром сбежала госпожа Тисса. Я вздрогнула и выставила вперед руку.

— Стоп. Это оскал.

— Ясно. — Он вернулся к нейтральному выражению. — Попробую иначе.

При второй попытки он почти не разомкнул губ, только чуть-чуть приподнял уголки. Получилось что-то среднее между ироничной усмешкой и гримасой боли.

— Уже лучше, — сказала я. — Но вы похожи на человека, у которого болит зуб.

— У меня не болят зубы.

— Я знаю. Но выглядит именно так. Попробуйте расслабить челюсть.

Третья попытка. Четвертая. Пятая. Я считала их машинально, наблюдая, как его лицо меняется от жуткого оскала до почти-улыбки, которая всё равно была какой-то неправильной, механической, как у куклы.

— Может, вам нужно думать о чем-то приятном? — предложила я. — Когда люди улыбаются, они обычно думают о чем-то, что их радует.

— О чем-то приятном, — повторил он. — Например?

— Не знаю. О вкусной еде. О хорошей книге. О… о любви. О женщине.

Он посмотрел на меня и в его взгляде мелькнуло что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание. Всего на миг, но этого хватило, чтобы по спине пробежал холодок, а щеки залило жаром.

— О женщине, — сказал он задумчиво. — Хорошо. Я попробую.

И он улыбнулся.

Это была не та жуткая гримаса, которую он демонстрировал утром. И не механическая полуулыбка. Это была настоящая улыбка, сдержанная, чуть кривоватая, но живая. Его глаза потеплели, морщинки в уголках обозначились резче, и я вдруг поняла, что он красив. По-настоящему красив, не как человек, не как орк, а просто… как он сам. Как Грраш.

— Получилось, — выдохнула я. — Вот так. Именно так.

— Правда? — Он склонил голову, и улыбка стала чуть шире. — Я думал о вас.

Тишина рухнула, как молот. Я смотрела на него — на его улыбку, на его глаза без очков, на его лицо, которое вдруг стало совершенно другим, — и не могла произнести ни слова. Внутри что-то дрожало тонко, испуганно, словно натянутая до предела струна.

— Это была шутка, — добавил он через мгновение, и улыбка исчезла. — Я пошутил. Согласно параграфу пятьдесят второму Инструкции о межрасовом общении, юмор способствует снятию напряжения.

— Вы… — Я сглотнула. — Вы пошутили.

— Да. Удачно?

Я не ответила. Просто встала, пробормотала что-то про поздний час и почти бегом поднялась в свою комнату. Заперла дверь, прислонилась к ней спиной и стояла так несколько минут, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

«Я думал о вас».

Дурак. Какой же дурак.

И почему от этих слов, сказанных в шутку, мне так тепло?

На следующее утро я решила, что тренировки нужно продолжить, но уже в практических условиях.

— Сегодня мы идем в деревню, — объявила я за завтраком. — Рынок, лавки, прогулка по главной улице. Люди должны видеть нас вместе. И вы должны улыбаться. Много.

Грраш поднял бровь.

— Много — это сколько? В минутах?

— Не в минутах. В ситуациях. Когда кто-то с вами здоровается, то улыбайтесь. Когда кто-то говорит комплимент — улыбайтесь. Когда ребенок машет рукой — улыбайтесь.

— А когда кто-то пытается меня ударить?

— Тогда не улыбаетесь. Тогда можно оскал.

— Понял.

Я не была уверена, что он действительно понял. Но выбора не было — в конце концов, мы должны были играть влюбленную пару, а влюбленная пара, в которой один из партнеров скалится на прохожих, вызывает подозрения.

Деревня встретила нас настороженным любопытством. Слух о «жуткой улыбке следователя» уже разошелся, и теперь каждый второй прохожий косился на Грраша с опаской, ожидая, что он вот-вот кинется на кого-нибудь. Я шагала рядом, чувствуя себя укротительницей дикого зверя.

— Доброе утро, госпожа Варг! — Трактирщик высунулся из дверей своего заведения. — И вам, господин следователь, доброе утро!

Грраш повернулся к нему. Я затаила дыхание.

И он улыбнулся.

Не оскалился, а именно улыбнулся. Сдержанно, вежливо, с легким наклоном головы. Трактирщик, ожидавший чего-то более… кровожадного, удивленно заморгал, но улыбнулся в ответ.

— Доброе, — сказал Грраш. — Прекрасная погода.

— Д-да, — пролепетал трактирщик. — Осень нынче теплая.

Мы двинулись дальше. Я не могла сдержать улыбку — на этот раз гордую.

— У вас получилось, — шепнула я, когда мы отошли на достаточное расстояние. — Я же говорила! Практика и всё получится.

— Я думал о вас, — сказал он.

Я споткнулась на ровном месте.

— Что?!

— Это помогает, — пояснил он, даже не глядя в мою сторону. — Ваш вчерашний совет. Я думаю о вас, и улыбка получается естественной. Это логично: вы единственный человек в моем нынешнем окружении, который не пытается убежать при виде меня. Вы вызываете… положительные ассоциации.

— Положительные ассоциации, — повторила я деревянным голосом.

— Да. И еще вы постоянно спорите со мной. Это забавно.

— Забавно?!

— Тише. На нас смотрят.

Я огляделась. Действительно, у лавки зеленщика стояла компания кумушек, которые с живым интересом наблюдали за нашим передвижением. Я взяла себя в руки, нацепила на лицо светскую улыбку и взяла Грраша под руку.