— Да. Арбалетный болт. — Он спешился так легко, словно ничего не случилось, и привязал Ветку к столбу. — Стреляли из леса. Один выстрел. Мимо.

— Мимо?! А это тогда что?!

— Задело по касательной. Кость не задета. Мышца тоже. Через два дня заживет.

Я открыла рот, чтобы закричать на него, но вместо этого просто схватила за здоровую руку и потащила в дом.

— Быстро! В гостиную! Снимите сюртук! Уна! Уна, неси бинты!

— Не нужно бинтов, — начал он, но я так на него посмотрела, что он замолчал.

В гостиной я усадила его на диван и принялась стаскивать сюртук. Он не сопротивлялся, а просто сидел и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я не могла расшифровать. Уна прибежала с коробкой бинтов и каким-то снадобьем. Я разрезала рукав рубашки до самого плеча и осмотрела рану.

Это действительно была касательная. Длинная царапина вдоль предплечья, неглубокая, но кровоточащая. Края раны были ровными — болт прошел по касательной, не задев ничего важного. Если бы стрелок взял на палец левее…

Меня затрясло.

Я молча начала обрабатывать рану. Руки дрожали, но я старалась, чтобы он этого не заметил. Снадобье жгло кожу, бинты ложились неровно, но я продолжала методично и упрямо, словно от того, насколько хорошо я перевяжу эту дурацкую царапину, зависело что-то важное.

— Вы хорошо обращаетесь с ранами, — заметил Грраш.

— Приходилось. Дядя часто болел. И сама… попадала в переделки. — Я затянула бинт и отстранилась. — Всё. Теперь рассказывайте.

— Что рассказывать?

— Как это случилось! Вы сказали, что «из леса». Какой лес? Где?

— Роща у старой мельницы. Я возвращался из деревни, когда услышал щелчок тетивы. Успел пригнуться. Болт прошел над плечом и задел руку.

— И вы не попытались догнать стрелка?

— Он был в лесу. Я — на лошади. Преследовать всадником пешего по лесу — нерационально. К тому же, — он помедлил, — у него могло быть еще оружие. Или сообщники.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он говорил об этом так спокойно, словно речь шла о неудачной покупке на рынке!

— И вы просто… уехали?

— Я не просто уехал. Я подобрал болт. — Он полез в карман сюртука и извлек арбалетный болт. Короткий, с граненым наконечником и темным оперением. К наконечнику была привязана свернутая в трубочку бумажка.

— Что это? — спросила я.

— Послание.

Он развернул бумажку. Я заглянула через его плечо и прочитала:

«Уезжай в Степь, клерк, и останешься жив. Это не твоя война. Если не вернешься домой, то доложу начальству, что ты превысил полномочия и вступил в неподобающую связь с объектом расследования. У тебя есть три дня».

Я перечитала записку трижды. Потом еще раз. Буквы прыгали перед глазами, но смысл доходил медленно, как вода сквозь песок.

— «Неподобающая связь», — прочитала я вслух. — Это они о нас? О нашей фиктивной помолвке?

— Очевидно. — Грраш отложил болт и аккуратно свернул записку. — Тот, кто это написал, знает о нашем соглашении. И хочет использовать это как рычаг давления.

— Кто это написал?

— Почерк незнакомый. Но содержание… — Он задумался. — «Доложу начальству». Значит, тот, кто стрелял, либо сам из уездного управления, либо имеет там связи. А фраза «неподобающая связь» — это формулировка из Степного кодекса о служебной этике. Следователю запрещено вступать в личные отношения с фигурантами дела. Даже в фиктивные.

Я смотрела на него. Он сидел на диване с перевязанной рукой, держа в пальцах арбалетный болт, и говорил о служебной этике. Как будто ничего не произошло. Как будто его только что не пытались убить.

— Грраш, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, — вас только что пытались убить. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— И вы сидите здесь и анализируете формулировки?!

— Это моя работа.

— К демонам вашу работу! — Я вскочила с дивана и заметалась по гостиной. — Вас подстрелили! Из арбалета! Если бы вы пригнулись на секунду позже, этот болт торчал бы у вас в шее!

— Я не пригнулся на секунду позже. Я пригнулся вовремя. — Он поправил очки. — Я же говорю: у меня хорошая реакция.

Я резко повернулась к нему.

— Вы что, совсем ничего не боитесь?!

— Боюсь. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Но я научился не показывать страх. Это отвлекает.

— Отвлекает от чего?!

— От расчетов.

Я застонала и схватилась за голову. С ним невозможно было разговаривать. С ним невозможно было ссориться. С ним вообще невозможно было иметь дело, потому что он превращал всё в параграфы, в протоколы, в рациональные расчеты. Даже собственную смерть. Даже мои чувства.

— Вы невыносимы, — сказала я, опускаясь на стул. — Вы это знаете?

— Знаю. — Он чуть улыбнулся. — Вы говорите мне это каждый день.

— Потому что это правда! Каждый день я узнаю о вас что-то новое, и каждый раз это что-то еще более безумное, чем предыдущее! Сначала вы едите тарелки. Потом бросаете в меня кнопками. Теперь вы уклоняетесь от арбалетных болтов и спокойно обсуждаете это, как будто речь идет о счете за муку!

— Я не обсуждаю это как счет за муку. Я анализирую улики. — Он поднял болт. — Это улика. Записка тоже является уликой. Даже рана на моей руке — улика. Всё это часть этого дела.

— Дело! — Я снова вскочила. — Дело, дело, дело! Вы только и думаете, что о деле! А о себе вы подумали?! О том, что будет, если они выстрелят еще раз и попадут?!

— Если они выстрелят еще раз, — спокойно ответил он, — я снова пригнусь. Или нет. Это не имеет значения.

— Не имеет значения?! — Я уставилась на него, не веря своим ушам. — Ваша жизнь не имеет значения?!

— Моя жизнь не самое главное. Для меня на первом месте расследование. Если я погибну, то его просто продолжит другой следователь. Но если я уеду сейчас, если я испугаюсь угрозы, — он указал на записку, — то картель победит. А вы останетесь одна. Без защиты. Без союзника. Без шанса.

Я замолчала. В гостиной повисла тишина, и в этой тишине я слышала только свое дыхание — частое, сбивчивое, и его — ровное, спокойное, как всегда.

— Вы идиот, — сказала я наконец.

— Возможно.

— Вы могли умереть. Сегодня. Прямо там, у мельницы. И я бы даже не узнала, пока Ветка не вернулась бы без всадника.

— Ветка не вернулась бы без меня. Она преданная лошадь.

— Да при чем здесь лошадь! — Я почти кричала. — При чем здесь лошадь, Грраш?! Вы не понимаете! Я…

Я осеклась. Слова застряли в горле. Я хотела сказать «я боюсь за вас», но это прозвучало бы слишком лично. Слишком по-настоящему. И не так, как должна говорить фиктивная невеста своему фиктивному жениху.

Но он понял. По его глазам я видела, что он понял.

— Арьяна, — сказал он тихо, и мое имя в его устах прозвучало иначе, чем обычно. Мягче. Теплее. — Вы боитесь за меня?

— Нет! — Я отвернулась. — Я боюсь, что, если вас убьют, мне придется самой заполнять все эти дурацкие параграфы!

— Параграфы не так сложны. Я же вас научил.

— Вы научили меня уклоняться от кнопок! Не от болтов!

— Болты те же кнопки, только крупнее. Принцип тот же.

— Принцип тот же?! — Я снова повернулась к нему, и теперь уже не сдерживала слез. Они катились по щекам горячие, злые, совершенно неуместные. — Вы сидите здесь с дыркой в руке, говорите о принципах, а я… а я…

Я замолчала, потому что он встал. Медленно, несмотря на раненую руку, поднялся с дивана и шагнул ко мне. Очки блеснули в свете камина. Лицо было серьезным.

— А вы? — спросил он.

— А я не хочу, чтобы вас убивали, — выпалила я, глядя ему в глаза. — Я не хочу, чтобы вы уезжали в Степь. Я не хочу, чтобы картель победил. Я не хочу снова остаться одна в этом проклятом поместье. Понятно?!

Он молчал. Долго. Целую вечность.

Потом он снял очки, аккуратно сложил их и убрал в карман. Его серые глаза смотрели на меня без стеклянной преграды, и в них было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Простите, — сказал он. — Я не подумал, что вы будете волноваться.