Из кухни донесся приглушенный смешок. Я оглянулась, Уна стояла в дверях, вытирая руки о передник, и смотрела на нас с выражением, которое я не могла расшифровать.

— Пункт триста сорок первый, — продолжал Грраш, перелистывая страницы. — Распределение тепла в постели. В холодное время года супруг обязуется находиться с левой стороны кровати, поскольку левая сторона ближе к окну, а супруг обладает более высокой естественной температурой тела и служит живым обогревателем.

— Живым обогревателем, — эхом отозвалась я. — Вы вписали в брачный контракт пункт о том, что будете моим обогревателем?

— Это рационально. Ваша мерзлявость документально подтверждена. Я веду записи.

— Вы ведете записи о том, что я мерзну?!

— Согласно параграфу…

— Нет! — Я выставила вперед ладонь. — Никаких параграфов. Просто читайте дальше.

Он перевернул страницу.

— Пункт триста сорок пятый. Запрет на использование столового серебра в качестве метательных снарядов.

— Что?!

— Вы же помните вилку. Которая сломалась. Я внес этот пункт для предотвращения повторных инцидентов.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он уже читал дальше:

— Пункт триста шестьдесят второй. Супруга обязуется не использовать магию земли для выращивания сорняков в кабинете супруга. Даже в отместку за то, что супруг задержался на работе дольше обещанного.

— Я никогда этого не делала!

— Меры предосторожности. Я предпочитаю предусмотреть все возможные сценарии.

— То есть вы допускаете, что я могу засадить ваш кабинет сорняками?

— Я допускаю, что у вас богатая фантазия и импульсивный характер. — Он перевернул еще несколько страниц. — А вот это важно. Пункт пятьсот тринадцатый. Супруг обязуется ежедневно уделять не менее пятнадцати минут тренировке улыбки. В присутствии супруги или перед зеркалом.

Я хотела рассмеяться, но в горле встал ком. Он помнил всё: наши первые дни, наши уроки, наши ссоры. Он превратил наши общие воспоминания в параграфы, в пункты и подпункты. Как будто хотел сохранить их навсегда, сделать частью чего-то официального и нерушимого.

— Пункт пятьсот шестьдесят восьмой, — продолжал он, и его голос вдруг изменился. Стал мягче. Тише. — Целовать супругу разрешается в любое время, в любом месте и без предварительного уведомления. Количество поцелуев не ограничивается. На данный пункт не распространяются никакие другие пункты, параграфы, статьи и примечания. Он является абсолютным и безусловным.

Он поднял на меня глаза. Серые, ясные, с искорками того самого тепла.

— Это мой любимый пункт, — сказал он. — Я работал над ним дольше всего.

И тогда я заплакала.

Это были не те слезы, что текли по моим щекам в подвале, когда он умирал у меня на руках. И не те, что душили меня на суде, когда Ратмир обвинял нас во лжи. Это были другие слезы: легкие, счастливые, искрящиеся. Слезы, которые текут не от боли, а от переизбытка чувств, когда сердце становится слишком большим для грудной клетки.

— Тысяча страниц, — прошептала я, глядя на него сквозь пелену слез. — Ты написал тысячу страниц. О нас… обо мне.

— Этого едва хватило. — Он улыбнулся той самой теплой, чуть кривоватой улыбкой, который был совершенно не похож на тот оскал, которым он пугал госпожу Тиссу. — Я хотел предусмотреть всё. Но, кажется, всё равно кое-что упустил.

— Что?

— Пункт о том, что делать, если вы откажетесь.

Я вытерла слезы рукавом. Потом встала, обошла стол и остановилась прямо перед ним. Он смотрел на меня внимательно и выжидающе, словно всё еще не был уверен в моем ответе.

— Грраш, — произнесла я, и голос прозвучал торжественно, — я неграмотная ведьма. Я не умею читать тысячестраничные брачные контракты. Я не разбираюсь в параграфах и подпунктах. Я даже налоговую декларацию заполняю с ошибками.

— Я знаю, — тихо сказал он.

— Поэтому я поступлю так, как поступали мои предки. По Старому Закону. Тому, который древнее всех твоих кодексов.

Я взяла со стола контракт, всю тысячу страниц, аккуратно перевязанных шнурком, и одним движением, с помощью магии, разорвала его пополам. Листы разлетелись по гостиной, как осенние листья. Белые, исписанные его аккуратным почерком, с гербовыми печатями и нумерацией пунктов. Они кружились в воздухе и падали на пол, на стол, на диван.

— Вот, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Это был силовой захват. Я тебя краду. По Старому Закону. Видел?

Он смотрел на меня. Молчал. А потом медленно, очень медленно, снял очки, аккуратно сложил их и убрал в карман. Его глаза без стеклянной преграды были темными и глубокими, как степное небо перед грозой.

— Силовой захват, — повторил он. — Согласно Старому Закону. Это означает, что вы берете меня в мужья без контракта, без параграфов и без подпунктов.

— Именно.

— Это также означает, что вы берете на себя ответственность за мою жизнь, мою честь и мое имущество.

— Беру.

— И что вы обязуетесь кормить меня, одевать и предоставлять кров.

— Обязуюсь.

— И что в случае моей гибели вы будете мстить моим врагам до седьмого колена.

— До десятого, — поправила я. — Варги всегда были основательными.

Он улыбнулся медленно, как восходит солнце над степью. Потом взял мои руки в свои и опустился на одно колено.

— Что вы делаете? — удивилась я. — В Старом Законе нет коленопреклонения.

— Это мой личный пункт, — сказал он. — Пункт пятьсот шестьдесят девятый. Тот, который я не успел дописать. Он звучит так: «Я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда. И никакой контракт, никакой закон, никакая сила в этом мире или за его пределами не заставят меня передумать».

Он поднес мою руку к губам и поцеловал легко, почти невесомо, как в то утро, когда уезжал в Степь.

— Арьяна Варг, — произнес он, глядя на меня снизу вверх, — вы окажете мне честь стать моей женой? По любому закону, который вы выберете. Хоть по Старому закону, хоть по Новому. Хоть по человеческому, хоть по оркскому. Хоть вообще без закона.

Я опустилась на колени рядом с ним прямо на усыпанный бумагами пол, и взяла его лицо в ладони.

— Да, — сказала я. — По всем законам сразу. И еще по одному, по закону сердца. Который главнее всех параграфов.

И поцеловала его.

Это был долгий поцелуй — не первый, но, наверное, самый важный. В нем было всё: и таможня, и пожар, и уроки улыбки, и съеденная тарелка, и ярмарка, и сковорода, и библиотека, и степная брага, и темная магия, и суд, и победа. Всё, что мы пережили вместе, всё это было в этом поцелуе.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, Уна стояла в дверях и плакала, прижимая к груди передник.

— Ну наконец-то, — всхлипнула она. — Я уж думала, вы никогда не договоритесь. Два сапога пара. Один с параграфами, другая со сковородой.

— Уна, — сказала я, поднимаясь с пола и отряхивая платье от бумажных листьев, — ты не могла бы принести нам чай? И пирог. Кажется, у нас сегодня праздник.

— Какой?

— День силового захвата. — Я посмотрела на Грраша. — Будем отмечать каждый год.

— Согласно Старому Закону, — подхватил он, поднимаясь с колен, — силовой захват отмечается три дня. С танцами, песнями и ритуальным поеданием барана.

— У нас нет барана.

— У нас есть пирог. Это тоже ритуальная еда.

— С каких пор?

— С сегодняшнего дня. Я только что внес это в устный контракт.

— Ты же сказал, что контракта больше нет!

— Письменного нет. Устный — есть. Он состоит из одного пункта.

— Какого?

— «Всё, что делает нас счастливыми, законно».

Я хотела возразить, но не нашла слов. Потому что в этом утверждении была логика: странная, извращенная, совершенно оркская, но логика. А еще — любовь. Много любви. Достаточно, чтобы заполнить тысячу страниц и еще одну сверху.

— Хорошо, — сказала я, беря его под руку. — Пусть будет так. Устный контракт из одного пункта. Но если ты когда-нибудь попытаешься записать его на бумаге, я снова его порву. И тогда это будет уже не силовой захват, а форменное безобразие.