Он положил ладонь ей на колено. Хотя по репетициям на парах было оговорено, что Макс должен кластьна плечо .

Почему он поступил наперекор своим же словам? Нет, не так… Почему она заметила это только сейчас?

— П-при чём же з-здесь рука…

— Ева, ты ведь сама сказала, что не боишься Тартюфа.

— Д-да, извините… — Она судорожно выдохнула, собираясь. Хотела бы похлопать себя по щекам, но решила воздержаться.

«Всё нормально, всё нормально, всё нормально… — застучало в голове. Сердце громко отбивало ритм в унисон мыслям. — Соберись, идиотка. Он в роли. Он забыл о договорённости. Всё нормально, всё нормально, всё нормально…»

— При чём же здесь рука? — попробовала снова.

«Маска Эльмиры, маска Эльмиры! Строгость, холодность! Строгость, холодность!»

Тук-тук, тук-тук!..

Она совсем забыла наставления Ярослава: говорить, если не нравится.

— Хотел пощупать ткань, — буднично сообщил Тартюф. — Она весьма добротна и так нежна, мягка…

— Простите, мне щекотно, — сказала, замораживая тоном кровь. Была уверена, что вышло хорошо. Хотя бы сносно… Кажется, у неё начала кружиться голова.

— А это! — он ущипнул ткань белого бадлона на уровне плеча Евы. — Боже мой, какое мастерство! Искусней я досель не видел ничего. До чрезвычайности во всём мы преуспели…

Ева вскочила со стула. Поблагодарила судьбу за то, что такнадо было сделать. Схватила его за спинку и переставила так, чтобы, сев на него, она заслонила собой пустую половину стола. Села и направила глаза на скамейки:

— О да! Но не пора ль потолковать о деле?.. — Интонация всё ещё остужала. Но теперь добавилась тихая злость. А в душе бушевали сомнения, насколько чисты намерения Федотова, ведь действия его уж очень искренне интересовались еёздравием телесным.

Пока она договаривала, Тартюф — то есть Евгений Геннадиевич — поставил свой стул рядом с Евой и тоже сел. Спустя ещё пару реплик он вновь положил ей ладонь на колено.

Ева скрипнула зубами, убегая в сторону дивана, который находился на подобии авансцены справа для зрителей. Образ Эльмиры трещал по швам: что ещё он решит себе позволить здесь, пока они наедине? Голова больше не кружилась. Перед глазами всё стало чётко и ясно. Разум заполнила уверенность. И страх с новой силой оковал её. Задрожали колени.

— Святыми мыслями заполнен весь ваш день, — едва ли внятно произнесла Ева, садясь на край и чувствуя, как ноги подкосило, — земные чужды вам желанья и заботы.

— Что? — переспросил Евгений Геннадиевич.

Она повторила реплику.

— Пропустим признание Тартюфа в любви, — сказал педагог и, встав со стула, переместился к другому, тому, что стоял с левой стороны стола.

Ева сосредоточилась, отгоняя то, что происходит в реальности, и заменяя это на искусственные ощущения неприязни и недовольства. Сказала слова, что отлетали от зубов. Хотя она все свои слова могла произнести, разбуди её кто по среди ночи, однако сейчас это не имело значения. Особенно слова и память перестали иметь всякий смысл, когда Тартюф — то есть педагог актёрского — вновь оказался рядом, приблизив своё крысиное лицо к лицу Евы и положив ладонь на неё.

Ева не выдержала.

[1] Здесь и далее «Тартюф, или обманщик» в переводе М. Донского.

Глава 19

От испуга, отвращения и разочарования она подскочила с места, ляпнула что-то абсолютно невразумительное и вылетела из мастерской, громко хлопнув дверью. Застыла. Ярослав, стоящий в нескольких шагах от неё, оторвался от стены, разворачиваясь к ней таким же бледным, как у неё, лицом.

Ноги, едва удерживающие Еву, понесли её навстречу необходимому человеку. Тому, кто точно не обидит. Яр взял её за руку, и они вместе пошли по коридору, свернув в любимое тихое и тайное место всех девушек — в уборную. Оказавшись внутри, она, ведомая Ярославом, мельком посмотрела на бледную себя в зеркало и быстрым шагом прошлась вдоль кабинок.

В последней было приветливо пусто.

Едва он закрыл за ними засов, Еву подкосило. Ярослав еле успел подхватить её и прижать к себе.

Горячие руки. Крепкие объятия. Нежный голос, произнёсший её имя. Ева задрожала всем телом, обнимая Яра, сжимая пальцами хлопковую ткань на его спине, утыкаясь в него сильнее, позволяя себе забыть обо всём. Непослушные ноги ослабли, а из глаз вырвались солёные капли.

Ева громко всхлипнула.

— Всё хорошо, — прошептал Ярослав, вызывая волны мурашек. — Я рядом.

Она почувствовала, как губы задрожали от слёз. Ничего не ответила, прижимая его к себе руками, прячась в нём. Яр стал медленно гладить ладонями её спину, окутывая своим теплом и приятным запахом.

Какое-то время они стояли, сжимая друг друга, позволяя Еве прийти в себя.

— Всё закончилось, — прервал тишину его дрогнувший голос.

— Н-нет, — пролепетала. Язык не слушался, будто под анестезией. — Мне надо вернуться… Мои вещи…

— Я могу сам…

— Нет! — Она отстранилась, заглянула в глаза, полные решимости и заботы. — Он всё поймёт.

— Ну так пусть поймёт, — Яр злился и не скрывал этого. Его голос обломался, изменился, огрубел, становясь на пару тонов ниже. — Пусть сделает выводы и отвалит от тебя. Он опять лапал тебя?

— Возможно. — Ева шмыгнула носом, содрогаясь от ужаса, сказанного ею. Сказать — значит, признать. Но она не была готова. Слёзы всё не прекращались, заливая щёки и капая с подбородка. — Может быть, мне показалось…

Ладони ушли со спины Эвелины, оказавшись на щеках девушки. Горячо… Он вытер мокрые следы большими пальцами, с таким трепетом смотря на Еву, что она вдруг перестала дрожать. Стало как-то… спокойнее?

Она судорожно вздохнула, ощущая, что невидимые оковы страха немного спали, освобождая её и переполняя едва заметным теплом. Эвелина медленно перевела глаза на его губы: ещё помнила, что они мягкие, а их поцелуи чувственные, хоть и жадные.

Неосознанно она разомкнула и свои, втайне надеясь на пару согревающих касаний.

— Ев, — Она заметила, что его взгляд опустился со щёк ниже. Увидела, как нервно сглотнул. Он тоже хотел поцеловать её. Голова закружилась вновь, и так слабые ноги едва ли не уронили Эвелину, пальцы сильнее сжали футболку одногруппника. Того, о ком она грезила не одну ночь… Она тоже сглотнула. Яр сжал губы. Зажмурился на секунду, будто сосредотачиваясь, и спросил: — Ты сказала ему что-нибудь?

— Я совсем забыла… — призналась Звёздная, рассматривая кудри, спадающие на лицо Яра. — Прости, я так испугалась, что у меня вылетело из головы…

— Всё в порядке, — нежно сказал он. — Забудь.

— Может, я просто преувеличиваю? — Она мотнула головой, отводя глаза в сторону. — Он вжился в роль и потому трогал так неприятно и…

— Или он просто старый извращенец, а Алиса права, — твёрдо произнёс Ярослав, спуская ладони на плечи Евы и чуть сжимая их.

— Может быть… — пробормотала, опуская голову. Ей вдруг захотелось поверить, что произошедшее — игра воображения, усталость. — Надо возвращаться…

Ева снова прижалась к груди Горного и крепко обняла его, прячась в нём от внешнего мира… Надо идти. Забрать вещи. Придумать отмазку. Сбежать. Закончить всё это. Потом обдумать, осознать, сделать вывод…

А что изменится от того, что Ева подтвердит или опровергнет догадку Алисы? Ничего… Она ведь не пойдёт писать на Федотова заявление, пока он ничего не сделал. Это глупо. Вдруг представилось то, из-за чего онамогла написать заявление , и Ева вздрогнула. Яр сжал её руками, снова обволакивая невидимой защитой.

— Хочу сбежать отсюда, — прошептала Ева.

Ярослав ответил спустя несколько долгих мгновений:

— У тебя телефон всегда на беззвучном?

— Да…

— Он в твоей сумке?

— Да… — Что он задумал?

— Хорошо, — его рука медленно погладила спину, снова вызывая мурашки. — Я знаю, что ты великолепная актриса, Эвелина. И как только я появлюсь, постарайся выглядеть убедительно.

— Хорошо… — Она снова чуть не прослезилась. Он спасёт её. Поможет. Вызволит.