Когда принесли еду, Макгинти отодвинул тарелку чуть в сторону и открыл сумку. Из неё он достал папку с несколькими десятками листов, перетянутую простой тесьмой. Бумага была плотная, часть листов — машинописные, часть — рукописные копии. Он положил папку на стол между ними и накрыл салфеткой, чтобы случайный взгляд ничего не заметил.

— Я получил эти бумаги от человека, которому доверяю полностью. Он занимает довольно большой пост в системе безопасности нашей страны. Имени я не назову. Если его раскроют, у него будут огромные проблемы. Он передал мне копии определённых записей и внутренних заметок. Не оригиналы, разумеется. Оригиналы остаются там, где им место.

Кеннеди кивнул и посмотрел на папку, но не тронул её.

— Вам, конечно, известно, что президент Рузвельт часто встречается с Рокфеллером-младшим и Барухом?

— Известно. Именно эти люди хотят меня потопить. Они видят во мне помеху.

Макгинти слегка наклонился вперёд.

— В этих бумагах содержатся планы, которые Барух и Рокфеллер обсуждают с людьми из ближайшего окружения президента. Суть проста. Они хотят склонить Рузвельта к тому, чтобы Соединённые Штаты способствовали большой войне в Европе. Не сейчас, но в ближайшие годы. Европа нестабильна, но пока ещё не горит. Эти двое считают, что нужно помочь ей загореться. Потом, когда континент будет разорён, американская армия войдёт и возьмёт контроль. После войны Европа окажется в полной зависимости от американского капитала. А взамен Америка заберёт у Британии её колонии. Не сами территории, разумеется. Формально эти страны станут независимы от Короны. Но американские инвестиции зайдут туда на своих условиях. И под словом «Америка» Барух и Рокфеллер понимают прежде всего себя и свой круг. Не страну. Не народ. Себя.

Макгинти помолчал, ожидая реакции собеседника, а потом продолжил:

— Я в ужасе от этого плана. Он может погубить сотни тысяч, если не миллионы американцев. А сколько будет жертв в Европе — трудно представить. Люди будут умирать за чужие расчёты.

Кеннеди нахмурился. Он взял вилку, но есть уже не хотелось. Он положил её обратно.

— Я не доверяю Баруху и Рокфеллеру. Это правда. Но план выглядит слишком уж нереальным. Где гарантия, что это не подделка и не чья-то выдумка? Я не хочу выглядеть идиотом. Если я выйду с такими обвинениями и они окажутся фальшивкой, кампания закончится в один день.

Макгинти спокойно кивнул.

— Я доверяю своему человеку. Он на большой должности и знает, о чём говорит. Эти записи — не фантазия. Там есть даты встреч, имена посредников, черновики меморандумов. Я мог бы показать их кому-то другому. Но вы — единственный человек, который, как мне кажется, способен бросить настоящий вызов Рузвельту и добиться своего. Все остальные либо слишком слабы, либо слишком связаны. Либо боятся.

Кеннеди некоторое время молчал. Он смотрел на папку, потом на Макгинти, потом в сторону стойки, где бармен делал вид, что не слышит.

— Вы понимаете, что если я возьму эти бумаги, я беру на себя огромный риск. Даже если они настоящие.

— Понимаю. Поэтому я и пришёл к вам, а не к газетчикам. Газетчики раздуют шум и всё испортят. Вам нужно время, чтобы проверить информацию и решить, как её использовать. Или не использовать. Это уже ваше дело.

Кеннеди кивнул. Он чувствовал, как мысли путаются. С одной стороны — осторожность, которую он воспитывал в себе всю жизнь. С другой — то, о чём говорил Иден прошлой зимой, то, о чём он сам думал ночами. Если здесь хотя бы часть правды, то картина менялась.

Он отодвинул тарелку.

— Я благодарю вас за доверие. Правда. Но мне, к сожалению, пора. У меня ещё дела.

Макгинти не стал его удерживать. Он спокойно закрыл папку и убрал её обратно в сумку.

— Я уже сделал свою часть. Остальное за вами. Если захотите связаться снова, то знайте — тот же отель, та же комната. Ещё несколько дней я буду в Бостоне.

Они пожали руки. Кеннеди взял шляпу, заплатил за обоих и вышел на улицу. Автомобиль ждал в двух кварталах. Он сел на заднее сиденье и приказал ехать домой самой длинной дорогой.

Пока машина двигалась, он смотрел в окно, но почти ничего не видел. Мысли крутились вокруг одних и тех же вопросов. Насколько можно верить человеку, которого он видел первый раз в жизни? Насколько можно верить бумагам, которые принёс незнакомец? И в то же время — если отказаться проверять, можно упустить то, что действительно меняет расклад.

Дома он сразу поднялся в кабинет на втором этаже. Дверь закрыл. Сел за стол. Достал из ящика письмо Макгинти, которое сохранил с прошлого дня, и положил рядом с чистым листом бумаги. Начал записывать всё, что запомнил из разговора. Не дословно, но по смыслу. Имена, даты, которые упомянул ирландец, общую схему плана. Потом отложил ручку и просто сидел.

Вечер опускался медленно. За окном клёны шевелились от ветра. Внизу, на первом этаже, ещё работали телефоны штаба, но сюда звуки почти не доходили. Кеннеди ещё раз прокрутил в голове каждую фразу Макгинти. Особенно ту, где говорилось о колониях и о том, что «Америка» в устах Баруха и Рокфеллера означает их самих. Это совпадало с тем, что он сам давно подозревал, но никогда не мог доказать.

Он встал, прошёл по комнате несколько раз, вернулся к столу. Взял телефон и набрал номер одного из своих старых знакомых в Нью-Йорке — человека, который хорошо знал торговые круги и мог тихо узнать, кто такой Кэхал Макгинти. Разговор был коротким. Кеннеди попросил проверить имя, без лишних подробностей, и перезвонить завтра утром.

Он достал бутылку виски, которую держал в кабинете, и налил себе немного. Выпил медленно. Не для того, чтобы заглушить мысли, а чтобы упорядочить их.

Если бумаги настоящие, то у него в руках появлялся инструмент, которого не было ни у кого. Можно было не просто критиковать третий срок и Новый курс. Можно было показать, куда именно ведут страну. Но цена ошибки была огромной. Одна ошибка — и всё, что он строил месяцами, рухнет. А если всё это правда — то молчание тоже станет ошибкой.

Он вспомнил разговор с Иденом. Тогда, в Лондоне, всё казалось более абстрактным. Теперь оно приобретало очертания. Генерал Бек. Аденауэр. Маршал ди Монтальто. Иден. Европа, которая ещё не горит, но которую уже кто-то собирается поджигать ради будущих инвестиций.

Кеннеди открыл ящик стола и достал чистую папку. Переложил туда свои записи о сегодняшней встрече. Закрыл на ключ.

Кеннеди понял, что сегодня больше ничего полезного не сделает. Он убрал все бумаги, погасил лампу на столе и вышел из кабинета.

Лёжа в постели, он ещё долго не мог уснуть. Перед глазами стоял стол в «У старого Шона», папка под салфеткой, спокойное лицо Макгинти. И слова о миллионах, которые могут погибнуть. Он понимал, что теперь обратного пути нет.

Утром нужно будет получить ответы от знакомых. Потом решить, звонить ли снова в «Паркер-Хаус». Сегодняшняя встреча вывела его из равновесия. С этими мыслями он заснул.

Май 1939 года в Нью-Йорке выдался прохладным и переменчивым. Утренние туманы с реки быстро уступали место ясному небу, но к вечеру снова набегали облака, и тротуары блестели от мелкой мороси. Рябинин приходил на работу без пяти девять, разбирал свежие донесения, подготавливал программу инвестиций, дальше обычно было короткое совещание у Сэмюэля Абрамсона, обед в столовой на первом этаже, затем снова цифры и карты до половины шестого.

Поручения теперь шли исключительно через Абрамсона. Более детальные материалы по германской химии, польскому текстилю, чехословацкому машиностроению, свежие сведения о поставках сырья из Скандинавии и Югославии. Рябинин справлялся. Доступ к материалам немного расширился: появились дополнительные папки с отчётами о портовых тарифах и транспортных схемах.

Однажды Абрамсон вызвал его к себе в кабинет после утреннего совещания.

— Эндрю, мне нужен сравнительный анализ. Возможные американские вложения в портовую инфраструктуру Гамбурга и Гданьска. Объёмы экспорта из Центральной Европы растут, и некоторые инвесторы интересуются, куда выгоднее направлять средства на расширение причалов, складов, железнодорожных подъездов. Уточни цифры у внешних консультантов и в библиотеке биржи. Мне нужны результаты к пятнице.