Марко поставил бокал и шагнул вперёд. Комната уже кипела. Столы отодвигались, стулья летели в разные стороны. Итальянцы со стойки поднимались, поляки у бильярда брали в руки кии. Кто-то разбил бутылку о край стола — звон стекла разрезал воздух. Высокий снова пошёл на Тони. Они столкнулись грудью, схватили друг друга за пиджаки. Тони пробил коленом, высокий ответил головой. Кровь брызнула на пол.

Марко перехватил руку человека, который пытался ударить Тони сзади. Развернул его, ударил локтем в лицо. Тот отлетел на стол. Карты и монеты полетели в стороны. Рядом ирландец замахнулся стулом. Марко успел увернуться, и стул сломался об пол. Он ответил прямым в солнечное сплетение. Ирландец сел на пол, хватая ртом воздух.

Зал превратился в кашу. Кто-то дрался у стойки, кто-то у стены. Патефон продолжал играть, но мелодия уже тонула в криках и ударах. Девушка, с которой говорил Тони, кричала что-то своим подругам. Бармен хватался за бейсбольную биту под стойкой, но один из поляков перехватил её раньше. Удар пришёлся по плечу другого. Человек упал, перевернув стол.

Тони уже не сдерживался. Он вцепился в высокого, как в мешок с песком, и бил коротко, часто, в корпус и лицо. Высокий отвечал тем же. Они крутились, врезаясь в людей. Марко видел, как Тони получил ещё один сильный удар в нос — кровь хлынула сильнее. Но Тони только оскалился и полез дальше.

Марко пробился к нему. Схватил за плечо.

— Хватит. Выходим.

Тони рванулся вперёд, глаза были мутные от адреналина и алкоголя.

— Этот сукин сын…

— Выходим, — повторил Марко твёрже и потянул его к двери.

Кто-то попытался преградить путь. Марко ударил наотмашь — человек отшатнулся. Они вывалились на улицу. Ночной воздух ударил в лицо прохладой после спёртого воздуха бара. За спиной ещё слышались крики, звон битого стекла, чьи-то тяжёлые шаги. Марко не останавливался. Он тащил Тони за угол, потом ещё, пока звуки драки не стали глуше.

Тони вырвался и обернулся.

— Я ему морду набью! Ты видел, что он сделал?

Марко остановился и развернул его лицом к себе.

— Слушай меня. Ты сейчас пьян. Если полиция приедет и тебя заберут — Ральф этого не одобрит. Мы только что получили приказ не создавать лишних проблем. Ты хочешь, чтобы он узнал, что ты в участке из-за драки в баре?

Тони тяжело дышал. Кровь из носа ещё до конца не остановилась. Он вытер её рукавом, несколько секунд смотрел на Марко, потом медленно выдохнул и кивнул.

— Ты прав. Чёрт. Ты прав.

Он вытер лицо рукавом ещё раз и вдруг усмехнулся — криво, с остатками злости и чем-то похожим на облегчение.

— Но как же весело. Я так давно не дрался в барах. Совсем забыл, каково это.

Марко уже искал такси. Через минуту на углу остановился жёлтый кэб. Марко открыл дверь, почти запихнул Тони внутрь, сам сел рядом и назвал адрес. Тони жил недалеко — в нескольких кварталах отсюда. Водитель кивнул, не задавая вопросов.

Пока ехали, Тони молчал. Иногда сморкался в платок, который Марко сунул ему. Когда машина остановилась у его дома, Тони выбрался наружу, постоял секунду, опираясь на дверь.

— Спасибо, — сказал он хрипло. — Правда. Спасибо тебе.

Марко кивнул.

— Иди. Умойся и проспись. Завтра увидимся.

Тони поднялся по ступеням и исчез за дверью. Марко назвал водителю свой адрес в Бенсонхёрсте. Машина тронулась снова. Улицы плыли мимо — тёмные, почти пустые.

Вскоре таксист остановился у его дома. Марко заплатил, вышел, поднялся по лестнице. В квартире было тихо и темно. Он включил свет, снял рубашку, посмотрел на синяки в зеркале. Потом умылся холодной водой, сел у окна.

Он достал блокнот. Записал коротко: встреча с Ральфом, информация о Доне Джованни, решение о Комиссии, приказ не вмешиваться. Потом закрыл блокнот, убрал его обратно в ящик. Лёг на кровать, не снимая брюк. Перед глазами ещё стояли кадры: склад, лампа под абажуром, лицо Ральфа, потом бар, кровь, кулаки, крики. И Тони, который улыбался сквозь разбитый нос и говорил, что было весело.

Марко закрыл глаза. Завтра будет новый день. И, скорее всего, новые приказы. Генерал ждал. Россо был всё ещё далеко. Но каждый шаг, даже такой, приближал его к цели. Он заснул под шум далёкого города, который не знал, кто он на самом деле, и, возможно, никогда не узнает.

Май 1939 года. Бостон.

Дом Джозефа Кеннеди, ставший одновременно его семейной резиденцией и главным штабом предвыборной кампании, стоял на одной из тихих улиц Бэк-Бэй. Это был солидный трёхэтажный особняк из красного кирпича с белыми колоннами у входа и широкой террасой, выходившей в небольшой, но ухоженный сад. Фасад украшали высокие окна с тёмно-зелёными ставнями. Внутри дом сохранял черты традиционного бостонского жилья конца прошлого века, но за последние месяцы его полностью приспособили под нужды большой политической работы.

На первом этаже располагались приёмные и рабочие кабинеты. Просторный холл с мраморным полом и тяжёлой дубовой лестницей вёл в главную гостиную, которую теперь использовали для встреч с финансовыми донорами и журналистами. Там стояли длинные столы, заваленные газетами, картами избирательных округов и папками с отчётами. В соседней комнате, бывшей когда-то библиотекой, разместился основной штаб. Стены от пола до потолка занимали полки с документами, а в центре стоял огромный стол, за которым обычно работали помощники. На стенах висели большие карты Соединённых Штатов с отмеченными цветными флажками штатами, где уже была собрана поддержка и где её ещё предстояло завоевать. Вдоль окон тянулись телефоны — несколько аппаратов сразу, чтобы в любой момент можно было связаться с Нью-Йорком, Чикаго или Вашингтоном.

На втором этаже находились личные комнаты семьи Кеннеди и небольшой кабинет самого кандидата. Именно здесь, в этом кабинете с тяжёлыми портьерами цвета тёмно-зелёного бархата, кожаными креслами и письменным столом из красного дерева, Джозеф Кеннеди проводил большую часть своих рабочих дней. Окно выходило во двор, где росли старые клёны. На столе лежали свежие газеты, стопка писем и диктофон, которым он почти не пользовался, предпочитая живой голос и внимательного секретаря.

Утро началось как обычно. Кеннеди спустился вниз около половины девятого, выпил чашку крепкого кофе и сразу прошёл в кабинет. За ним следовала мисс Элеонора Бриггс — опытная машинистка и секретарь, которая работала с ним уже несколько месяцев. Она села за небольшой столик у стены, заправила в машинку чистый лист бумаги и приготовилась записывать.

Кеннеди прошёл к своему столу, сел и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями. Затем заговорил спокойным уверенным тоном.

— Начнём с главного. Заголовок: «Два срока — закон, установленный Вашингтоном». Пишите.

Мисс Бриггс застучала по клавишам.

— Джордж Вашингтон, первый президент нашей республики, своим примером установил неписаный, но священный закон: два срока — и только два. Он отказался от третьего, хотя мог бы остаться у власти столько, сколько пожелал. Он понимал, что власть, удерживаемая слишком долго, перестаёт служить народу и начинает служить самой себе. Сегодня Франклин Делано Рузвельт этот закон ломает. Если он может остаться на третий срок — то завтра он захочет на четвёртый. Это путь к диктатуре. Не к открытой, с солдатами на улицах, а к тихой, привычной, когда один человек и его ближайшее окружение решают в стране всё.

Кеннеди сделал паузу, позволяя секретарю дописать. Затем продолжил:

— Человек, который уже семь лет у власти, неизбежно обрастает кликой. Он перестаёт слышать страну. Он слышит только тех, кто сидит рядом с ним в Белом доме, кто шепчет ему на ухо, кто подсовывает бумаги, уже заранее одобренные узким кругом. Мы видели это раньше в истории других народов. Мы не хотим видеть этого у себя.

Он встал, прошёл несколько шагов по ковру и снова сел.

— Теперь об экономике. Новый курс был необходим. В тридцать третьем году страна лежала на дне. Люди голодали, банки закрывались, заводы стояли. Помощь была нужна, и Рузвельт её дал. Это нельзя отрицать. Но то, что начиналось как чрезвычайная мера, превратилось в постоянную систему. Чиновники создали огромный бюрократический аппарат. Бесконечные дефициты. Постоянное вмешательство в частный бизнес. Каждый новый закон, каждая новая комиссия, каждое новое агентство — всё это увеличивает власть Вашингтона и уменьшает свободу обычного американца.