Некоторыми средствами я никогда не пользовалась и даже не сразу поняла их назначение. Маменька признавала чистую воду, щёлочное мыло, настои трав и гусиный жир от обветренных рук. Флакон духов в нашем доме появился однажды — сельская староста расплатилась им за помощь при тяжёлых родах. Запах оказался таким сильным, что маменька выставила пузырёк в кладовую между чесноком и скипидаром, где он быстро утратил всякое превосходство.

Я открыла лавандовую воду. Аромат был лёгким, чистым и сразу напомнил о старом доме, высушенных пучках под потолком и маменькиной шали.

— Розового масла не будет, — произнёс Рейнар.

Я подняла голову. Он смотрел не на флакон, а на моё лицо.

— Почему?

— Вчера вы выбрали лаванду. Решил, что одного человека, пахнущего розами на весь дом, достаточно.

Он сказал это ровно, почти небрежно, но госпожа Марш внезапно занялась застёжкой манто, а Клара опустила голову так низко, что чепец скрыл её глаза. Я поставила флакон на место, стараясь не думать, зачем Рейнар запомнил такую мелочь.

— Всё это слишком дорого, — произнесла я. — Я не могу принять такие подарки.

Веселье исчезло из его взгляда. Рейнар оттолкнулся от камина и подошёл ближе, остановившись по другую сторону открытого сундука. Между нами лежали новые платья, бельё и вещи, которыми кто-то пытался заполнить все прорехи моей прежней жизни. От этого я чувствовала себя не счастливой, а почти раздетой: словно окружающим показали не только старый плащ, но и каждую нужду, которую мы с маменькой привыкли не замечать.

— Это не подарок, Элиза, — сказал он негромко. — И не плата.

— Тогда что?

Рейнар положил ладонь на крышку сундука. В его голосе не осталось ни приказа, ни привычной насмешки — только усталое упрямство человека, который не умел объяснять заботу и всё же решил попытаться.

— Вы спасли мне жизнь, оставили безопасный дом и приехали туда, где никого не знаете. При этом у вас нет одежды для здешней осени, нет зимней обуви и даже расчёска треснула у основания. Пока вы живёте под моей крышей, я отвечаю хотя бы за то, чтобы вы не мёрзли, не промокали и не обходились двумя рубашками там, где в этом нет необходимости. Это меньшее — и, смею заметить, жизненно необходимое, — что я могу для вас сделать.

— За спасение не расплачиваются сундуками.

— Если бы я расплачивался, двух сундуков было бы оскорбительно мало.

Он произнёс это без улыбки. Я поняла, что спорить о цене его жизни бесполезно: для меня она измерялась несколькими днями ухода, перевязками и бессонными ночами; для него — всей властью и богатством, которые вернулись к нему вместе с дыханием.

— Вы не обязаны обеспечивать меня до конца моих дней, — возразила я уже тише.

— Я и не собираюсь решать за вас, где пройдёт конец ваших дней. — Его пальцы медленно сжались на краю крышки. — Но нынешняя осень пройдёт здесь. И я не желаю каждое утро гадать, не заболели ли вы потому, что из гордости вышли под дождь в тонком плаще.

— Это не гордость.

— Тогда назовите иначе и примерьте пальто.

Я посмотрела на него сердито. Рейнар выдержал взгляд, однако в глубине голубых глаз появилось знакомое тёплое выражение, выдававшее удовольствие от нашей стычки. Вот кем он был рядом со мной: не безупречным хозяином Эшворта и не мужчиной, чей голос ночью смягчался для другой женщины, а невыносимым охотником из моего дома, способным спорить из-за дров, каши и слишком тонкого плаща.

— Редингот, — поправила я. — Это называется редингот.

— Тем более. Я не могу допустить, чтобы вы замёрзли в вещи, название которой мне даже неизвестно.

Госпожа Марш отвернулась к окну. Её плечи едва заметно дрогнули.

Я сдалась не сразу. Потребовала убрать вечерние туфли, половину духов и меховую муфту. Госпожа Марш согласилась вернуть фиалковые духи, заявила, что туфли понадобятся за ужином, и категорически отказалась расстаться с муфтой. Рейнар в спор не вмешивался, но при каждой моей уступке становился чуть спокойнее.

В конце концов мы договорились, что всё лишнее останется запечатанным до тех пор, пока действительно не понадобится, а платья я приму только после подгонки и запишу их стоимость. Рейнар на последнем условии помрачнел, но возражать не стал.

— Записывайте, — разрешил он. — Только счёт предъявите мне после того, как научитесь ставить цену человеческой жизни. Я предпочитаю точные расчёты.

— Боюсь, столько у меня никогда не будет.

— Тогда мы оба вынуждены смириться с долгом.

Он поклонился, пожелал портнихам терпения и направился к двери. Возле порога Рейнар всё же обернулся. Его взгляд скользнул по тёмно-зелёному манто, задержался на моём лице и потеплел.

— Мех оставьте, госпожа Марш. Здесь действительно холодные зимы.

— Я уже оставила, молодой господин, — невозмутимо ответила экономка. — Ещё до того, как вы решили дать мне совет.

Рейнар ушёл, негромко рассмеявшись. Я осталась среди открытых сундуков, тканей и запаха лаванды. Обидеться на его самоуправство было бы правильно. Вернуть всё — разумно. Но ладонь сама легла на тёплый меховой воротник, а в груди болезненно и нежно шевельнулось понимание: он заметил мою треснувшую расчёску.

Никто, кроме маменьки, прежде не замечал таких мелочей.

Когда портнихи сняли мерки и унесли платья для подгонки, Клара помогла разложить бельё и туалетные принадлежности. Новая щётка заняла место перед зеркалом, но старую расчёску я не выбросила. Положила в верхний ящик рядом с медальоном и маменькиной игольницей. Некоторые вещи нужны не потому, что ещё могут служить.

Последний сундук едва успели закрыть, как в дверь снова постучали. На пороге стояла Сесилия в тёмно-лиловом шёлке, держа в руках фарфоровый кофейник и две чашки. Золотистые волосы были собраны проще, чем накануне, однако простота оказалась такой же продуманной, как алое платье: несколько мягких прядей обрамляли лицо, делая его моложе и беззащитнее.

— Мне сказали, что вы не завтракали, — произнесла она приветливо. — Я решила принести кофе. После бессонной ночи он помогает вернуть лицу приличный цвет.

Последние слова прозвучали почти заботливо. Только её взгляд задержался на моих припухших веках, а затем скользнул к смежной двери. Она ничего не знала наверняка, но умела бросить иглу туда, где предполагала рану, и ждать, дрогну ли я.

— Благодарю, но завтрак уже принесли, — ответила я, не отступая с порога.

Сесилия посмотрела через моё плечо на поднос и старый ключ возле чашки. На одно мгновение в её глазах мелькнуло настоящее изумление.

— Ключ леди Элеоноры, — тихо заметила она. Улыбка осталась на месте, но пальцы крепче обхватили ручку кофейника. — Как быстро Рейнар научился делиться семейными реликвиями. Со мной ему потребовалось семь лет, чтобы позволить переставить вазу в малой гостиной.

— Это ключ от кабинета, а не от семейной тайны. Я нашла медицинские заметки его матери, и Рейнар решил, что они могут пригодиться в лазарете.

— Разумеется. А комнаты рядом со своей спальней он выбрал для вас потому, что оттуда ближе идти к больным.

Сесилия произнесла это с лёгким смешком, будто мы обе участвовали в безобидной шутке. Я почувствовала, как щекам становится жарко, но не позволила себе ни оправдания, ни вопроса.

— Если вам нужен Рейнар, леди Сесилия, его нет здесь.

— Я знаю, где он. — Она чуть наклонилась ко мне, распространяя запах розового масла. — Просто хотела увидеть женщину, ради которой он до рассвета гонял стражу по парку. Теперь увидела.

— И каков ваш вывод?

— Вы умеете выглядеть беззащитной, даже когда закрываете дверь перед носом гостьи. Это редкий дар.

— А вы умеете оскорбить так, чтобы человеку пришлось поблагодарить за заботу. Полагаю, такой дар встречается чаще.

Впервые её улыбка изменилась. Не исчезла — стала внимательной. Сесилия ожидала увидеть деревенскую лекарку, которую легко смутить дорогим платьем и намёком на чужую постель. Теперь ей приходилось пересматривать расчёт.