Я тру виски пальцами, пытаясь остановить поток негативных мыслей. Бессовестная!

Маме плохо, братишкам тоже, а я тут себя решила пожалеть.

Надо радоваться, что живы остались, что крыша над головой есть. Мама так всегда говорила.

Надо радоваться за Максима, что у него всё получается, что будут деньги.

Но сейчас мне просто паршиво и одиноко.

Смотрю на часы. Десять вечера. Наверное, они уже взлетели.

Поднимаюсь со стула. Хватит ныть. От того, что я буду сидеть и жалеть себя, мама не выздоровеет, а проблемы не решатся.

Зову братьев, кормлю их ужином, заставляю почистить зубы и расстилаю им постели.

Когда в доме становится тихо, я достаю блокнот и ручку. Пишу короткий план на завтра, чтобы не дать себе раскиснуть с утра.

Первое – сходить в больницу, поймать лечащего врача и узнать про динамику.

Второе – запустить стирку, у пацанов заканчиваются чистые вещи.

Третье – прибраться в шкафу.

Физическая усталость давит на плечи тяжёлым грузом.

Я ложусь в кровать, едва успевая выключить светильник, и проваливаюсь в сон.

Вода густая и ледяная. От прёт прелыми листьями и затхлостью.

Я не вижу ничего, кроме плотной серой пелены перед глазами.

Делаю шаг, и моя нога уходит куда-то в пустоту.

Вязкая, холодная жижа громко чавкает, плотно обхватывая лодыжку.

Она не даёт вытащить ступню обратно, засасывая всё глубже.

Я инстинктивно дёргаюсь в сторону, пытаюсь опереться на вторую ногу, но опора пропадает совсем.

Густая ледяная масса смыкается уже на уровне коленей. Мышцы сводит от холода.

Я пытаюсь шевелить ногами, вырваться, но каждое моё движение только сильнее тянет меня вниз.

Жижа добирается до бёдер.

Холод сковывает живот. Эта мерзкая субстанция давит на рёбра, сжимает грудную клетку так плотно, что я не могу сделать нормальный вдох.

Я бью руками по скользкой поверхности, пытаясь нащупать хоть ветку, хоть какой-то твёрдый край, но пальцы проваливаются в грязь, не находя опоры.

Я проваливаюсь уже по грудь. Дышать не могу. Лёгкие горят огнём от нехватки кислорода.

А впереди вижу людей, они где-то там, вдалеке, играет музыка, но меня никто не слышит. Даже кричать не могу.

Я открываю рот, пытаясь глотнуть воздуха, и закричать, но вонючая, пахнущая тиной вода заливается прямо в горло.

Просыпаюсь. Лежу, смотрю в потолок.

Это сон. Просто сон.

Глава 47. Не могу так

* Сол *

Трасса глотает свет фар и исчезает в темноте. Третий час уже еду, а перед глазами всё ещё стоит Вика, её улыбка, А глаза грустные. И я себя предателем чувствую.

Предплечья сводит от напряжения. Сука! Ну почему всё вот так в один момент?

Почему не раньше, не позже!

Удерживаю себя от желания вжать педаль тормоза в пол, выкрутить руль и погнать обратно.

Мерзкое чувство. Словно я собственными руками подписываю признание в предательстве, оставляя её там барахтаться со своими проблемами в одиночку.

И вроде как причина у меня такая уважительная – тур. Я же зарабатывать деньги нам на свадьбу и наше будущее поеду. Да только всё равно нехорошо это.

Перед глазами снова Вика, только теперь ночью. Когда она спала, а я не мог. Смотрел на неё, как она спит.

Ей самой рядом кто-то нужен, а она братьев воспитывать собралась. Собой жертвует.

Ей бы сейчас сидеть на парах, да на перерывах между парами с Мариной болтать, выносить мне мозг из-за репетиций и выбирать шмотки.

Вместо этого она тащит на себе двух мелких пацанов.

Просто взяла и перечеркнула свои планы, потому что так надо. Без истерик. Не каждая бы так смогла. Не каждая.

Я уважаю её за это. Сильно. За то, что она не скулит, а молча берёт и делает. И ровно поэтому прямо сейчас я чувствую себя самым настоящим мудаком.

Да ей нужны бабки. На одежду, на лекарства, на еду. Месячный тур – это стопроцентный вариант быстро поднять крупную сумму. Я ведь ради этого и еду.

Вот только это очень удобная полуправда. Деньги нужны не только Вике.

Пацаны из группы привыкли видеть во мне отмороженного солиста, которому плевать на всё, кроме микрофона и сцены. Никто из них понятия не имеет, куда утекает львиная доля моих доходов. Никто не в курсе про трёх моих младших сестёр. Про то, что я до сих пор одеваю их, оплачиваю кружки и перевожу кэш на продукты.

Никто не в курсе про мать, которая бухает столько, сколько я себя помню, и тормозить явно не планирует.

Не люблю об этом распространяться. Жёстко пресекаю любые расспросы о семье.

Потому что стыдно, потому что вылез из говна. И прям очень хорошо понимаю Вику.

Только вот...я свалил. А Вика нет.

В памяти всплывает воспоминание.

Мне шестнадцать. Нас впервые зовут играть на нормальную площадку в клуб. Я ухожу из квартиры днём, прекрасно зная, что мать со вчерашнего вечера в глухом запое, а в холодильнике мышь повесилась. Убеждаю себя, что за пару часов они не умрут, а я тоже имею право на свою долю нормальной жизни.

Возвращаюсь глубоко за полночь. Входная дверь распахнута. Мать валяется в спальне полуголая, рядом храпит какой-то левый мужик. А на лестничной клетке, на ступеньках, сидели сестрёнки. Им стыдно было смотреть, как мать с мужиком зажигала. А матери не было стыдно. Моя пятилетняя сестра в одной растянутой майке сидит.

Я тогда молча сгрёб мелкую в охапку, занёс в квартиру, девчонки следом зашли.

Я вышвырнул маминого хахаля на лестницу и до утра сидел на кухне в темноте.

Ощущение было, что я променял своих на гитару.

И прямо сейчас я чувствую то же самое.

У Вики мать, не бухает и не бросает братьев. Тут причина другая. Но глобально суть не меняется.

Я сваливаю строить карьеру, оставляя её разгребать это дерьмо в одиночку.

Сегодня утром я сидел на её кухне и втирал пацанам, что волк не бросает свою стаю.

А выходит, бросаю? Но ведь своей стаей я почти четыре года считал парней: Левый, Правый, Бах, Малой, Грув. Я ведь их тоже не могу бросить. Хотя Бах без проблем нас бросил.

Но он всегда таким был. Вроде и с нами, вроде и нет.

Доезжаю до города, заскакиваю в свою квартиру только для того, чтобы закинуть в сумку шмотки.

Бросаю последний взгляд на комнату и кровать. Здесь много чего было. Здесь я и песню Вике написал. И это снова напоминает о ней.

В терминале аэропорта парни уже ждут у стоек регистрации, обложившись кофрами с аппаратурой. Их откровенно прёт от предвкушения. Дэн замечает меня первым, тянет руку.

– Здарова, Сол, – он крепко жмёт ладонь, внимательно сканируя моё лицо. – Ну как съездил? Нормально всё?

– Нормально, – киваю. – Разобрались.

– Видок у тебя, конечно, не особо праздничный, – хмыкает он. – Ну ничё, когда бабло получим, думаю, счастливее станешь.

Проходим досмотр, падаем в металлические кресла у нужного выхода. До посадки минут сорок.

Пацаны отходят к автоматам, а я достаю телефон и набираю Вику.

Связь паршивая, картинка иногда сыплется пикселями, но мне хватает.

У неё глаза совсем потухли и лицо бледное, а на губах приклеена искусственная улыбка.

Она рассказывает про уроки Стёпки, про ужин и делает вид, что всё под контролем. Но я вижу, чего ей стоит это спокойствие.

Я смотрю на неё через экран и понимаю, что снова выбираю удобный путь.

Прячусь за отмазкой про заработок, оставляя её вариться в проблемах.

Из-за гула в терминале поговорить нормально не выходит. Когда связь обрывается, я убираю телефон в карман и откидываюсь на спинку кресла.

Динамик над головой монотонно объявляет посадку. Парни тут же подрываются с мест.

– Погнали, Сол. Наш выход, – Дэн пинает мой кроссовок и подхватывает рюкзак.

Я сижу на месте. Опускаю взгляд на посадочный талон. Мы к этому мы шли годами.

Площадки, бабки, узнаваемость.

А перед глазами – мелкая сестра на лестнице. И Вика, вцепившаяся пальцами в штакетник.