— Что бы ты сказал, если бы я сообщил тебе, что немецкие шпионы там у вас везде? — спросил я.

— Я бы сказал, что я не удивлён. После того как наши сдались немцам во Второй мировой.

— Смотри, у тебя надолго больничный? — уточнил я.

— Они говорят, что до полного моего выздоровления — ещё где-то месяц я наблюдаюсь у местных медсэ́н эд-мажо́рс.

— За месяц можно многое успеть, — произнёс я, не понимая почему Тиммейт не перевёл медиков — как медиков, а оставил каких то эд-майоров. — Я свяжу тебя с курирующим человеком по нормализации французской проблемы. Тебе помогут деньгами и дадут координаты переродившихся немцев и их сторонников для ликвидаций.

— Мерси, мон шер! — произнёс он, и я тоже попрощался и повесил трубку.

Я шел в сторону эвакуации, а вокруг меня был лесок — не шибко густой, но он мог скрывать меня от случайных глаз, хотя благодаря последнему подарку Осьминога у меня такое ощущение, что меня все равно не замечали.

— Машина для эвакуации будет ждать через две километра западнее на трассе, — произнёс Тиммейт.

И я пошёл туда. Два километра — пустяки, особенно если о тебе не забыли в чужой стране. И вот старенький семейный минивэн зелёного цвета стоял там, где и должен был. Водитель был возрастной, седовласый, в каком-то свитере, из-под которого проглядывался ворот светлого поло. Он сидел и посматривал по зеркалам, а я всё шёл к нему. А когда дошёл, открыл дверь и даже её закрыл, снимая с себя шлем. А водитель всё «стоял» и смотрел по зеркалам.

— Доброго дня, — произнёс я, и он вздрогнул, поворачиваясь и смотря на меня, словно я появился из воздуха.

— Как? Как вы? — спросил он.

— НЛП, — произнёс я. — Вы смотрели прямо на меня, но не видели. Поехали. У меня меньше часа осталось этого эффекта.

— Вас должно было быть двое? — спросил он недоверчиво.

— Второй подорвался, чтобы не достаться фашистам, — ответил я.

— Мне очень жаль, — выдал водитель, и мы поехали.

А я снимал с себя броню, одежду и надевал один из двух предложенных мне комплектов новой одежды. Вытираясь влажными салфетками, мой взгляд упал на мой «Ронин», а именно на те символы, что начертил на нём Осьминог.

Подняв сотовый, я сфотографировал его со вспышкой и без, а потом попросил Тиммейта текстом оцифровать символы.

— Как я понял твоего психованного друга из волшебного средневековья, лишь маг может творить магию. Я к тому, что если ты захочешь распечатать эти символы на всех других шлемах, оно, скорее всего, если верить Осьминогу, не будет работать, — выдал Тиммейт.

«ЛДМ называл магом меня. Я ему не верю, и Осьминогу я не верю. Но вот эта штука работала, а значит, надо пробовать копировать», — напечатал я. — «И этого Анри „передай“ Еноту, пусть назначит ему первую цель из числа немецкой агентуры во Франции.»

— Ты же в курсе, что ты играешь его в тёмную? Что он сейчас пойдёт выполнять ваши задания и, скорее всего, рано или поздно его поймают, и он под пытками выдаст, что это ОЗЛ всё организовало. По сути, ты обрекаешь человека на войну ложью, — начал Тиммейт.

«А что лучше — чтобы он на „Наследие“ или „Эхо“ работал? Пусть лучше на нас. Это не ложь, это называется обретение ситуативного союзника. Хорош мне морали читать! После Камбоджи вообще в меня твои подколы не попадают», — написал я ему.

И эта эвакуация прошла хорошо. По этим же документам на японского художника я вылетел в Польшу, а уже из Польши долетел до Калининграда, где в отеле ОЗЛ содрал с себя маску японца-художника и повесил её на стену, прикрепив на скотч. Мои же документы на имя Калинина, по которым я вылетал в Китай, были уже тут, лежали на столе.

А в отеле было всё чуть спокойнее, чем когда я его покидал, не было ребят с Москвы, а были Бизон, Питон и Носорог которые круглосуточно пахали на благо Родины. Я отчасти слышал их разговоры о том, что аналитический отдел буквально с ума сошёл, что заявок на ликвидации стало очень много. Да и правильно, что с ними с подручными Наследия еще делать? Допрашивать их не надо, потому что архив у нас уже есть, как и все контакты «Наследия». Садить коллаборантов и вечно содержать на хорошем питании отеля ОЗЛ?.. Ну уж нет.

Совет был в этом плане жёсток, но я очень переживал за наших ликвидаторов — что они нахватаются особенностей и, главное, побочек от них.

И в какой-то момент, сидя и мучаясь от того, что не могу уснуть в ночь с 24 на 25 декабря, ту самую гоголевскую ночь перед Рождеством, я смотрел на фото шлема, который я оставил у ГРУшникам в Германии. Они в свою очередь обещали отослать его в ОЗЛ дип-почтой.

Я закрыл глаза, стабилизировал дыхание и хотел представить комнату Суй Фэна, потому как мне нужен был его совет. И почему-то моё сознание не переносило мой взор в комнату, полную свечей, а находилось в мрачной, холодной пещере, где свистит холодный ветер, а вместо свечей передо мной пылал костёр — какой-то голубоватый, ни никак не алый. Я встал и первым делом пошёл на свист ветра, и удивлению моему не было предела, когда я увидел, что пещера находится в глубоком провале, словно карьере, а стены этого огромного карьера все были испещрены такими же пещерами, и почти в каждой горел огонь. Звёзд на небе не было, была лишь чернота, и казалось, не было конца и края этому провалу. Мой взгляд упал на стены левее и правее от пещеры, и они все были покрыты верёвочными лестницами — сплошными, сетчатыми и длинными. А самое странное было то, что по этим лестницам лезли наверх и иногда вниз человекоподобные сгустки черноты, словно состоящие из густого дыма. Один из сгустков повернулся на меня, проползая мимо, и чернота с его лица спала, и я увидел человеческие черты. Тварь оскалилась гнилыми зубами и, прошипев, поползла дальше.

— Я хочу знать, Медоед, как он умер? — произнесла Дикобраз, и я повернулся.

Она сидела у голубого огня, скрестив свои босые ноги. Её кожа была румяной и красной, а чёрные волосы растрёпаны. Пальцы были украшены острыми коготками с чёрным лаком. Из одежды на девушке были лишь чёрные кожаные ремни, которые не скрывали причинных мест, а наоборот подчёркивали формы делая их еще более привлекательными.

— И тебе привет, Лер, — произнёс я, улыбаясь.

— Не скалься мне тут! Это я там — твоя подчинённая, а тут я таких, как ты, на завтрак ем! — пригрозила она.

— О ком идёт речь? — спросил я, делая к ней шаг, отдавая спину холодному ветру.

— О маге Осьминоге. О том единственном, что принял меня такой, какая я есть, — произнесла она в её голосе я слышал злобу и обиду.

— Так он не умер, — произнёс я.

— Не лги мне, Медоед! Сын обезьяны! — прорычала она, обнажая острые и ровные зубы.

— Я никогда не лгу, — произнёс я. — У меня даже в личном деле это записано. Что это за место?

— Если он не умер — то почему я больше не чувствую его? — спросила она меня, игнорируя мой вопрос.

— Он ушёл из мира. Куда — не сказал. Сказал только, что мне бы там не понравилось, — пожал я плечами, вспоминая, что Осьминог говорил о Лере. — А ты правда суккуб в отпуске?

— Пошёл вон! — отмахнулась она от меня.

И я открыл глаза в своей комнате в отеле ОЗЛ, а холодный ветер такое ощущение, что еще мгновения дул на мою мокрую от пота спину.

— Тиммейт, — позвал я его. — Почему Рождество у православных 7-го января, а нечисть во сне я вижу в ночь на 25-тое декабря?

— Калининград — это Европа, — произнёс Тиммейт.

— Территориально может и да, но души-то тут русские, — парировал я.

— Прости, последний специалист по душам у тебя остался где-то в Вевельсбурге. Хочешь, позвоним Вайнштейну? Он подробно расскажет тебе, что никакой души нет.

И я воззвал к особенности «Следопыта» и вдруг увидел без всякой боли в животе, как Носорог мирно спит в своей комнате, а за пультом сидит какой-то неизвестный мне субъект.