Служанки отступили, но лишь затем, чтобы пропустить мужика с тяжёлым котелком. Крышку сняли уже на столе. Изнутри повалил густой пар, запахло бараниной, луком и зеленью. В наваристой похлёбке виднелись куски мяса размером едва ли не с мой кулак.

Я внимательно оглядел стол, потом посмотрел на Сабурова.

— Слушай, зачем так много? Мы же вдвоём всё это не съедим.

— Ну и что? — Он уже успел отломить кусок лепёшки и теперь намазывал на неё острый соус. — Что не съедим, людям в деревню отдам. Им тоже вкусно покушать хочется, а мне не жалко.

Я покачал головой. С этой стороны Дмитрия Александровича я прежде не видел. Тот же Козодоев, готов был спорить, из одного принципа распорядился бы отнести остатки на псарню или вывалить свиньям. Не потому, что жалко, а потому, что барское простому мужику есть не положено. Сабурову же подобные тонкости были безразличны. Господа всё не съели — люди поедят. И всем будет хорошо.

— Слушай, а откуда это всё? — я обвёл рукой стол. — Ну, в смысле, кто готовит-то красоту такую? Неужто бабы деревенские?

Сабуров расхохотался.

— Нет уж, Дубравин, — отсмеявшись, ответил он. — Бабе нашей даже рецепт точнейший составь — а на выходе всё равно щи получатся. Что тоже хорошо, безусловно, но иногда хочется себя побаловать. Повар у меня есть, с Кавказа его привёз. Сегодня, видать, в хорошем настроении — ишь, как расстарался!

Я попробовал кусок горячей лепёшки. Корочка хрустнула, мягкое тесто пахнуло маслом, солоноватый сыр обжёг язык. Пришлось срочно запить вином.

Сабуров наблюдал за мной с нескрываемым удовольствием.

— Нравится?

— Ещё бы! — искренне признался я.

Если всё, что стояло на столе, такое же вкусное, я рисковал умереть от разрыва желудка. Но из-за стола не встану, покуда будет, куда еду запихивать. Такого я действительно ещё не ел.

Довольный произведённым впечатлением, Сабуров заржал, хлопнул ладонью по столу и велел подать водку. Служанка принесла запотевший штоф и две небольшие рюмки. Дмитрий Александрович наполнил их до краёв и поставил одну передо мной.

Я посмотрел на него с удивлением.

— Мы же только что вино пили.

— Ну да. Вином размялись, теперь и по беленькой можно, — жизнерадостно кивнул Сабуров, и я лишь вздохнул.

Похоже, домой сегодня я не уеду. Не будет сил на это — ни духовных, ни человеческих.

— Ну, давай тяпнем по маленькой, закусим, а там расскажешь, чего у тебя приключилось, — предложил Сабуров.

Мы выпили. Водка была ледяной, а потому сначала показалась почти безвкусной, зато через мгновение обожгла горло и ухнула в желудок. Я тут же взял мясо, обмакнул в зелёный соус и откусил. Под зажаристой корочкой оно оказалось мягким и сочным. Дым, чеснок, перец, сладкий лук — всё смешалось, и я на некоторое время забыл, что вообще собирался разговаривать.

Кавказский повар Сабурова своё дело знал. Теперь становилось понятно, почему Дмитрий Александрович говорил о нём с такой гордостью.

Хозяин тем временем налил ещё по одной. Мы выпили, закусили — теперь уже кислым сливовым соусом с мясом — и только после этого Сабуров откинулся в кресле.

— Ну, выкладывай.

Я посидел с минуту, собираясь с мыслями, и рассказал ему о визите Краснова. Сабуров слушал молча. Отрезал ножом кусок жареного сыра, макнул в красный соус, прожевал, потянулся за следующим. Лишь когда я дошёл до предложения Козодоева поквитаться со мной, он перестал есть и поднял глаза.

— Прямо так и сказал? — уточнил он.

— Со слов Краснова — прямо так.

— Хм… Продолжай.

Я закончил рассказ и перешёл к ночному нападению в Порхове. Об этом Сабуров прежде не знал. Я описал тёмный переулок, двоих с дубинками и их явное намерение не ограбить, а забить меня до смерти. А вот что произошло с телами после, упоминать не стал. Незачем. Пусть Дмитрий Александрович и оказался невольно посвящён в мои тайны, некоторые вещи, всё же лучше держать при себе.

Пока я говорил, Сабуров медленно жевал сыр и смотрел в стол. Затем вытер пальцы салфеткой, провёл ею по усам и покачал головой.

— Ну что я могу сказать тебе, братец… Дело гнилое. Краснов твой перед исправником воды в рот наберёт, если ещё не уехал в свой Петербург. Скажет, не так его понял, пошутил, пьян был. А всё остальное к делу не подошьёшь. Козодоев — уважаемый человек, участник дворянского собрания. Просто так его не сковырнуть.

— И что предлагаешь?

Сабуров взял рюмку, покрутил её между пальцами, но пить пока не стал.

— Держать ухо востро. Мужиков своих вооружить, из деревни без нужды не высовываться и ждать. Чем больше Михал Васильич злится, тем выше шанс, что совершит ошибку. А ты сам первым не лезь.

— То есть опять сидеть и ждать, пока он что-нибудь придумает?

— А ты хотел, чтобы я тебе лёгкое решение показал? — Он хмыкнул, выпил водки и закусил мясом. — Можно, конечно, ночью к нему заявиться небольшой группой да потолковать. Клинком по горлу.

Я решил, что ослышался.

Сабуров же спокойно обмакнул следующий кусок мяса в соус и продолжил:

— Только деревня у него большая. Пока до дома доберёмся, часовых положим, дворню перебьём… Потом свидетелей зачищать придётся. Половину поместья вырежем, и всё равно ведь кто-нибудь увидит. В погребе отсидится или в лес уйдёт. А мне на каторгу пока не хочется.

Он выпил и принялся закусывать, с таким видом, словно только что обсуждал не убийство нескольких десятков человек, а разделку кабана.

А я так и застыл с рюмкой в руке.

Нет, он не шутил. Не храбрился после выпитого и не пытался меня напугать. На полном серьёзе прикидывал, сколько людей придётся вырезать вместе с Козодоевым, и получится ли после этого уйти незамеченными. Для Дмитрия Александровича, похоже, не существовало большой разницы, кого резать: мертвяка, свинью или козодоевскую дворню. Есть задача, есть люди, которые мешают её добиться её выполнения. Значит, людей следует убрать.

Сам я о подобном даже не думал. Одно дело — убить открыто, в бою или на дуэли. И совсем другое — ночью пробраться в чужой дом, перерезать человеку горло, а затем ходить по двору и добивать тех, кто мог тебя увидеть.

Впрочем, сам факт, что ради меня Сабуров готов был всерьёз обсуждать подобное, всё равно льстил. Кажется, я действительно нашёл здесь настоящего друга. Страшного, безжалостного, но настоящего.

— Нет, — проговорил я, наконец поставив рюмку. — На такое я не пойду.

— Ну вот и я, пожалуй, тоже, — спокойно согласился Сабуров. — Долго, шумно, а выгоды никакой. Так что сиди в обороне и не отсвечивай. Чай, приступом Козодоев на тебя не пойдёт и убийцу с отравленным стилетом не отправит. Впрочем, что-то мне подсказывает, самому убийце в таком случае тоже не поздоровится.

Я хмыкнул и всё-таки выпил.

Почти теми же словами со мной разговаривал отец Евстахий. Сиди тихо, не суетись и не высовывайся. Забавно: священник и наёмник были совершенно разными людьми, а совет дали один и тот же. Видимо, к нему и правда стоило прислушаться.

Сабуров снова потянулся к штофу.

— Так что? Можем приступать непосредственно к обеду? Или у тебя ещё что-то есть?

Я медленно обвёл взглядом стол. Блюд на нём меньше не стало. Скорее наоборот — служанки успели принести ещё хлеба и поменять остывшее мясо на горячее.

— А это, значит, ещё не обед? — оторопело проговорил я.

— Это закуска, Дубравин. Так что?

— Есть ещё кое-что, — сказал я, отсмеявшись. — Вот, смотри, что мой кузнец придумал.

Я достал из внутреннего кармана сложенный чертёж Кузьмы, развернул, отодвинул блюдо с жареным сыром и положил лист перед Сабуровым.

Тот сперва посмотрел лениво, явно больше из вежливости. Потом перестал жевать. Придвинул чертёж ближе, склонился над ним, провёл пальцем вдоль нарисованного ствола. Перевернул лист, будто надеялся найти на обороте продолжение, вернул, вытер руку прямо о штаны и снова уткнулся в рисунок.

— Интересно… — пробормотал он. — Интересно…

Наконец, он поднял голову и гаркнул: