— Лучше бы первым оставался кто-нибудь другой. Мне и прежней славы хватало.

Работали почти два часа. Условия не самые адские, но делать было нечего, все работали до седьмого пота, отчего и набрали полные четыре тяжеленных мешка, которые с трудом смогли положить на лошадей.

Повсеместное использование таких повязок появится лишь с Пироговым и Крымской войной, когда поток раненых солдат заставит искать быстрый способ удерживать переломы. Мне же была дарована эта возможность сейчас.

В Черкасск вернулись ближе к полудню. Возле дома Максима Фёдоровича уже ждали мать Данилы, его сестра, Савелий и двое крепких казаков. Увидев четыре мешка камня, старик несколько секунд молчал, потом спросил, собираюсь ли я лечить племянника или строить ему мавзолей.

— Сначала обожжём камень, потом разотрём. Через несколько часов получим порошок для повязки.

— Операцию до ночи затянешь. Парень с утра голодный, мать вокруг меня кругами ходит.

— Кормить его сейчас нельзя. Пусть пьёт воду малыми глотками и помогает готовить материал, работа отвлечёт.

Для обжига нам отдали большую хлебную печь после утренней выпечки. Камень разбили на куски размером с орех, промыли от земли и разложили тонким слоем на железных листах. Сильный жар мог испортить материал, поэтому я дождался, когда печь немного остынет, и только потом поставил внутрь первую партию.

Дальше работа пошла по ощущениям. Заняло не меньше полутора часов перед тем, как появилась первая партия, из которой смогли сделать удачную кашицу в деревянной миске. Она отлично успела застывать, лишь немногим быстрее обычного, но достаточно для работы.

— Работает. Остальную партию готовьте тем же способом, порошок держите сухим.

Пока помощники толкли гипс, я занялся инструментами. Тонкое долото, маленькую пилу, ножи, щипцы и иглы кипятили в котле. Стол выскоблили, вымыли щёлоком и застелили прокипячённым полотном. Возле стены поставили вёдра с горячей водой, водку, уксус, нити и тугие валики для остановки крови.

У Исаака нашлась опийная настойка. Состав и крепость вызывали вопросы, поэтому давать большую дозу я не рискнул. Данила получил несколько отмеренных капель, запил их водкой и улёгся на стол. Боль это не уберёт, лишь немного притупит и сделает воспоминания менее яркими.

Максим Фёдорович привёл двух племянников, которые должны были удерживать пациента. Мать Данилы пыталась остаться в комнате, но я отправил её кипятить повязки. Родственники часто обещают выдержать всё, потом падают в обморок на самое неподходящее место. Знаем. Видели. Проходили. Повторять не хочется.

— Повторяю последний раз. Я разделю кость в месте старого сращения, выставлю ногу ровно и закреплю. Остановить меня после первого удара уже не получится.

— Начинай, пока настойка действует. Если закричу, скажи потом, что это Максим Фёдорович за дверью голосил.

— Кричать можешь сколько угодно. Ногой дёргать запрещаю, держать тебя будут четверо.

Данила закусил сложенный ремень. Помощники навалились на плечи, бедро и здоровую ногу. Я перетянул конечность выше колена широким поясом, проверил пульс на стопе и наметил место разреза.

Быстро рассёк кожу вдоль мозоли, раздвинул мышцы в сторону и добрался до повреждённой кости. Кровь быстро заполнила рану, пришлось затянуть пояс ещё сильнее. Старая мозоль превратилась в плотную неровную массу. Долото пришлось поставить под углом, чтобы сохранить длину ноги и убрать лишний костный клин. Я нанёс первый удар деревянным молотком. Данила захрипел сквозь ремень, стол дрогнул, один из державших едва не отпустил бедро.

— Держите крепче. Ещё два удара, потом станет легче.

Второй удар углубил линию. После третьего кость сухо треснула, и нога получила подвижность в месте старого перелома. Данила выгнулся, ремень выпал изо рта, из груди вырвался длинный крик. Я дождался, когда его снова прижмут, и проверил сосуды.

Малоберцовая кость тоже мешала выправить ось. Пришлось сделать короткий второй доступ и разделить её тонким долотом. Эта часть заняла несколько минут, хотя мне она показалась отдельной сменой в операционной.

Когда обе кости поддались, я взял Данилу за пятку и медленно вытянул ногу, затем повернул стопу, совместил ось коленной чашечки со вторым пальцем и сравнил длину со здоровой ногой. Угол исчез, пятка легла ровно.

Казак уже почти не сопротивлялся, вымотанный манипуляциями. После ослабления пояса стало ясно, что сосуды уцелели, и я выдохнул, но останавливаться было нельзя. После обработки и перевязки требовалось удержать результат.

Я обернул ногу мягким полотном от пальцев до середины бедра. Поверх уложил две длинные деревянные планки. Помощники уже размешали гипс в широкой миске и пропитывали им полосы ткани. Процедура была привычной, и я бы даже начал напевать весёлую мелодию, если бы не тяжёлый хрип казака.

Через несколько минут ткань превратилась в крепкий панцирь. Я провёл ножом продольную линию спереди, полностью разделив верхние слои, и оставил разрез под свободной повязкой. Если нога отечёт, края смогут разойтись и не передавят сосуды.

— Поднимите его на лавку. Ногу кладите на свёрнутое одеяло, пятка должна лежать свободно.

Данилу перенесли осторожно. Он пришёл в себя, посмотрел на белую повязку и пошевелил пальцами.

— Тяжёлая зараза. Такое чувство, что ногу в стену замуровали.

— Ради этого мы и таскали камни. Если пальцы посинеют, похолодеют или потеряют чувствительность, сразу зовёшь меня.

Савелий принёс готовые костыли. Я отрегулировал высоту, поставил их возле лавки и один передал Даниле в руки. Тот попытался приподняться, но я тут же вернул его на подушку.

— Сегодня лежишь и двигаешь только пальцами. Костыли получишь для ходьбы через несколько дней, когда я разрешу. На больную ногу не наступать, гипс не мочить, внутрь ничего не засовывать, даже если зачешется.

Данила закрыл глаза и поднял ладони, показывая полное послушание. Мать впустили в комнату, после чего мне пришлось ещё раз объяснить уход, питание и проверку пальцев. Она выслушала, перекрестила сына и пообещала лично привязать его к лавке при первой попытке выйти во двор.

Операция заняла меньше двух часов. Подготовка гипса съела большую часть дня, поэтому на улице уже клонилось к вечеру. Я проверил Гаврилу, снял дренаж из груди и сменил повязку. Его состояние оставалось стабильным, температура немного снизилась.

После двух пациентов, каждый из которых мог умереть от моей помощи, вопрос собственного жилья перестал казаться мелочью. Принимать больных в чужом курене было неудобно, хранить инструменты и чистое полотно негде. Для операций требовалась отдельная светлая комната, печь, вода и место, куда родственники не будут заходить с курами.

Я умылся, сменил рубаху и отправился к Максиму Фёдоровичу. Его дом стоял возле площади, выделяясь высоким крыльцом и просторным двором. Хозяина на месте не оказалось. Дверь открыл крепкий казак лет тридцати, похожий на Максима разрезом глаз и тяжёлой нижней челюстью.

— Отца ищешь? Он к войсковому старшине ушёл, скоро вернётся.

— Я Борис Сверидов, лекарь. Хотел поговорить о доме для приёма больных.

— Знаю, кто ты такой. Гаврилу спас, Данилке сегодня ногу заново переломал, полгорода уже говорит.

Казака звали Фёдором Максимовичем Грековым. Он оказался средним сыном хозяина, недавно вернулся из похода и теперь приводил в порядок оружие. На столе возле него лежали разобранный пистоль, шомпол и промасленные тряпки.

Фёдор предложил подождать во дворе, вынес кувшин кваса и продолжил чистить замок. Расспрашивал он больше об операции, чем обо мне. Узнав про гипс, покачал головой и заметил, что вся эта премудрость годится для дома.

— В походе лекарю делать нечего. Там пули летают, саблями машут, раненый либо сам до телеги доползёт, либо останется лежать. Учёный человек только под копыта попадёт.

Слова ударили по старой памяти. Я вспомнил полевые госпитали, вой сирен, грязные палатки и солдат, которых вытаскивал под обстрелами. Вспомнил собственную ногу, мину и дни, когда кровь приходилось останавливать прямо на земле. Фёдор ничего обо мне не знал, однако снисходительный тон задел сильнее, чем должен был.