Да, курицу и ту жалко! Чуть-чуть, но жалко! Когда крыльями бьет, как дура бестолковая!

А вот Кощею не жалко.

Головы слетали, как будто он косой кочан капусты срубил. Подоспела стража. Наученная службой с Кощеем, стала сбивать бунтовщиков в толпу. Отделять, сжимать плотно, аж до хруста костей. Тут Кощей взобрался повыше, на помост для бродячих артистов, закатал рукава. Взвились в воздух его бледные руки и Марена застыла, как заколдованная.

Песни жизни и смерти…

Эти крики ей не забыть никогда.

Кощей пожирал толпу, уже не разбирая остались ли там невинные души. Бунт должен быть погашен. Он как спичка, брошенная в сухую траву, ведь народ всегда недоволен.

Бунтовщики даже вскрикнуть не успевали. Жизнь вытекала из их приоткрытых губ, они падали, и падали замертво. А потом Кощей насытился, и уже не пожирал, а ломал их как спички. Хруст костей наполнил ярмарку. Свернутые головы, сломанные тела, как будто веточки.

Люди умирали, как цыплята под тяжелым башмаком.

И его бледные руки на фоне этой стремительной смерти, с тонкими, как у художника, пальцами.

Люди уже не пели, не смеялись, они сбивались в кучи и молили старых богов защитить их. Кто-то бежал прочь, но вяз в толпе.

Страх заставил бунтовщиков втаптывать друг друга в снег и вопить от ужаса перед страшной силой, от которой нет оружия.

Снег потемнел от крови.

И Марена почувствовала силу. Сила утягивала ее на дно как трясина. Здесь была так много смерти… Марена задыхалась, но вбирала и не могла остановиться.

Кощей складывал трупы, и ее сердце ликовало. От всплеска силы кружилась голова. Неожиданно она встретилась взглядом с Кощеем, и увидела какую-то перемену в выражении его лица.

— Весена! — Василиса тряхнула ее за плечи. — Весена!

Марена тяжело задышала, открыв рот. Нужно уходить, и как можно скорее!

— В сани! — скомандовала она неузнаваемо властным голосом. Василиса села, не смея перечить. Марена забралась следом. Голова у нее кружилась, как от хмеля. Она и была возбуждающе пьяна, и понимала, что, если они как можно скорее не уедут отсюда, она себя выдаст.

— Скорее! Скорее! — поторапливала она извозчика.

Сани подпрыгнули на дороге, обогнули толпу, слетели с вытоптанной тропы, но кони несли их даже через высокие сугробы. Марена оглянулась — бунтовщики позади.

Но что же это такое?

Марена чувствовала себя так, словно ее раскололи на части. Почему она чувствовала себя такой наполненной, когда Кощей убивал? Точно так и должно быть… Трупы у ее ног…

Весь день она провела на конюшне. Боялась, даже Баюна. Боялась, что кот посмотрит на нее и все поймет. Она переполнена чужой смертью, как кувшин с вином.

Сомнений уже быть не могло. Она — моровая ведьма. Та тварь, которую должны повесить на столбе. Как же рано она расслабилась! Еще недавно не принимала своего имени, а теперь ждет особого отношения, как к дочери вождя. Рано или поздно все станет явным! И вся эта ложь, что громоздится, и громоздится — рухнет ей на голову. Оставалась лишь одна загадка, где она найдет свою смерть? В ледяном разломе? Или на позорном столбе, медленно замерзая насмерть? А может для нее разожгут костер? Или сам Ротибор придет по ее душу и снимет шкуру живьем?

Марена чувствовала себя мухой в паутине. Еще и Василису к себе привязала. И Кощей кровь пробовал.

Не убежать! Попала, как гусь на вертел!

Ничего уже не радовало, ни теплый угол, ни меха, что ей подарил царь. Все бы отдала за то время спокойствия, что было у нее в Весях. Но назад ничего не воротишь. Оставалось только вариться в этом котле заживо.

Уже стемнело. Лошади тихо всхрапывали, и засыпали стоя, подергивая ушами. Нужно было возвращаться, пока Баюн не решил ее искать.

Неожиданно дверь со скрипом распахнулась и ветер принес ледяное дыхание зимы. Марена сразу же озябла, раздраженно повернулась. В дверях стоял Кощей. Не разглядела сразу, но различила его черный силуэт, очерченный рыжей каймой факела.

— А я тебя ищу, — сказал он.

Пришел снова потребовать от нее желание. Долго же ждал, она уже понадеялась, что свободна!

Кощей шел к ней как пьяный. Видимо, бойня сказалась на нем похожим образом.

— Сама виновата, — вдруг пробормотал он.

Марена мгновенно ощутила себя пойманной в эту тесноту конюшни. Бежать некуда... Сама виновата. В чем?

— Чем ты меня отравила? Какие чары наслала?

— Я ничего не делала, — испуганно прошептала она.

Он сделал шаг к ней — поймал, и потянул за косы к себе.

— Сама виновата, — повторил Кощей.

Сгреб, согнул всю под себя, запрокинул ее голову, а Марена едва дышала от страха и чего-то пьянящего, как на ярмарке. Голова кружится, стены и пол плывут в далеком мареве.

Он жарко дохнул ей в губы и смял их. Край загона врезался ей в поясницу. Марена вцепилась пальцами в перегородку и едва сдержала то ли стон, то ли вскрик, что так и остался у нее в горле. Кощей опалил ее своей жадной страстью, оставил на губах вкус меда и вина, но не дал, даже опомниться, как тут же отстранился.

Пока Марена дрожала от злости на себя, на Кощея, что украл ее первый поцелуй в той жизни, которую помнила, он закинул на ее шею затейливое плетение из красивых камней, которых она и в глаза никогда не видела. Завел руки под волосы, и замочек щелкнул.

— Вот мое новое желание, — сказал он. — Хочу тебя.

Замкнул, как собаку ошейником!

Тишину в конюшне оглушил звук затрещины. Кощей коснулся щеки, куда пришелся ее удар.

— Я не согласна! — крикнула Марена.

Кощей усмехнулся:

— Запоздало как-то. Сомневалась?.. Завтра ночью за тобой придет мой слуга, — холодно добавил он. — Будь готова.

И вышел.

Марена покачнулась, вцепившись в край загона. И долго смотрела на черный квадрат дверного проема, куда ветер задувал белые перины снега. Губы горели.

«Будь готова!»

Черт проклятый!

Еще и поцеловал без разрешения!

Чтоб ты провалился! Задушу гада! Пусть только попробует меня коснуться!

Но ведь это желание… если я его не выполню, он заберет… А что он заберет?

Да какая разница!

Ничего не отдам!

Кувшин полетел в стену — осколки, следом стул — обломки, Марена схватила глиняный горшок и Баюн повис у нее на руке, как гиря пудовая, и заголосил:

— Весь дом перебить решила? А я, где спать буду? Из чего кушать буду? Без кола и двора решила меня оставить, безумная? Это не только твоя изба!

— Я все здесь разнесу! Не хочу тут жить! Осточертело!

— Мареночка, милая, ведь всегда можно выговориться!

— Выговориться?

Горшок все-таки полетел в стену и разлетелся на осколки. Но на этом гнев Марены иссяк, и она рухнула на скамью, с тоской оглядела беспорядок.

— Это из-за него все… Ненавижу!

— Что случилось? — осторожно поинтересовался Баюн. — Кощей узнал о тех записочках, что ты под половицей прячешь?

— Что?

Баюн округлил глаза и попятился.

— Я случайно… один глаз открыл, а ты там с письмами от Ярослава, как курица носишься.

— Ты и в письма заглянул?

— Случайно же, говорю, задел половицу, а сундук как выскочит, и письма то все веером упали к моим лапам, а я уж один глаз закрою, а все равно все вижу, так я другой глаз закрою, а буквы все равно вижу, а оба закрываю — ничего не вижу, но как их убрать назад-то? Вот я оба глаза и открыл.

— Черт облезлый!

— Неправда!

— Осточертел! Все вы мне осточертели!

— И я?! — ужаснулся и обиделся Баюн.

— Бесполезный! Только ешь и спишь! Какой мне от тебя толк?

— Ну…я… твой друг…

Марена нахмурилась, глядя на совершенно несчастную и жирную морду кота. Но ее это не растрогало.

— Сегодня же ступай к Елисею Омелову, и попытайся выведать чем он там в своем тереме занимается!

— Я?!

— Ты! Иначе будешь спать на улице! Не нравится мне этот Звездочет… Если я приду к нему сама, будет подозрительно. А ты кот… Они на тебя и внимания не обратят. Загляни в его записи, в горницы, клети. Ищи отголоски нави. Сдается мне, помышляет он чем-то нехорошим.