Кощей увидел Марену, и что-то сказал девице. Та залилась смехом, как колокольчиком.

Ах! Так это для меня спектакль?

Провел свою новую пассию мимо, на Марену даже не взглянул, зато стряпухи увидели с крыльца, и захохотали. Так им было радостно, что Кощей ведьму свою синеглазую бросил.

Марена заскочила в избу, раскидала валенки по углам, и вернулась за книгу. Подперев подбородок, принялась перечитывать, а злость ее обжигала до кислоты в горле.

«Выдрать ему волосы, гаду такому!»

«И ей… этой гадюке!»

«Три дня не ходила к нему… не ублажала! А этот черт ползучий уже какую-то кошку драную выгуливает мне на зло!»

— Марена… Хочешь я тебе молочка налью холодного?

— Не хочу!

— А я все равно налью, а то пар из ушей сейчас пойдет.

Марена взглянула на Баюна, вдруг увидела в его глазах свое перекошенное от гнева лицо, и вскрикнула. Где-то за спиной в пыль разлетелся горшок.

Баюн боком стал отползать от нее и пятиться.

— Не бойся. Успокоилась уже, — бросила Марена, вытирая влажный нос. Пару слезинок скатилось на подбородок. — Вот гад, — сказала она тихо, и вытерла их. Слезы на этом высохли, но обида осталась.

А вечером кто тихо постучал в дверь.

Марена отложила книгу — все равно буквы уже расплывались, и насмешливо фыркнула, медленно подошла.

— Кто? — спросила она.

За дверью какое-то время молчали, а потом раздался голос Ярослава:

— Это я, Весена.

Марена оглянулась на Баюна, тот сделал какой-то предупреждающий знак, зашипев, и скрылся под лавкой.

Открыла. И царь Навийского царства вошел в ее избу. Изменился, что тут сказать. Шуба и шапка стали богаче, а лицо взрослее, борода гуще, порыжела как будто, лицо грубее, глаза чуть погасли, заморозились у раскола, но улыбка осталась прежней.

— Государь, я не ждала, — Марена запнулась.

— У порога так и будешь держать?

— Заходите.

Она отстранилась. Ярослав прошел, на ходу снимая варежки и шапку.

— Сначала ждал, что сама придешь и все объяснишь. И не дождался, — он остановился у стола, разглядывая книгу. — Что у тебя с Кощеем?

Она вздрогнула, молчала. Ответа требует. А было ли у нее с Ярославом что-то, за что ей ответ теперь держать?

— Я подобралась достаточно близко, чтобы помочь вам, — ответила Марена.

— Насколько близко? — Ярослав не поворачивался.

— Близко, государь, очень близко.

Ярослав повернулся, заглянул ей в глаза:

— Значит не врут люди.

— Не врут.

— Я не осуждаю, Весена.

Еще немного и она бросится прочь и избы...

«Лучше бы накричал и ушел… Так лучше… »

— Но какой у тебя был выбор? Ты женщина… одна против этого чудовища…

— Я… — она замолчала, его нежный и тихий голос заставлял ее жалеть себя, поднимая ту слабость и жалость, что она старательно прятала и слезы сами покатились из глаз. И уже сама думала так же, что была пленницей в лапах чудовища, что и выбора другого на было…

В один миг он оказался рядом и сгреб ее в объятья. Целовал мокрые щеки, губы, лоб, и горячо шептал:

— Замуж возьму. Царицей будешь…

— Так засмеют же!

— Пусть посмеют! — она почувствовала, как его руки распустили пояс, как смело собирается ткань подола в его пальцах, а шуба колола ее щеки, пахла холодом и снегом.

— Государь, — она попыталась оттолкнуть его.

— Все месяцы только о тебе и думал, только тебя и желал…

— Государь…

— Любить тебя, целовать тебя…

— Ярослав…

— Хочу, будь моей…

— Нет! — Марена толкнула его.

— Нет? — возмущенно вскрикнул Ярослав. — С ним значит — да, а со мной — нет?

— Убьет он тебя!

— Это единственная причина?

Марена тяжело дышала, смотрела в светлые, ясные глаза, что быстро заволокло тучами.

— Нельзя нам…

Ярослав потемнел лицом, точно вся кровь из тела прилила к голове, хотел что-то сказать, но молча напялил шапку и вышел, хлопнув дверью.

Марена тихо опустилась на скамейку, как подрубленная.

— Ох уж эти женихи… — Баюн вылез из-под скамейки. — Я намекал тебе, не пущать его. Зачем пустила?

— Не знаю.

— Хочешь с ним быть?

— Не знаю.

— А с Кощеем?

— Не знаю…

И она расплакалась.

Минула седмица, как прах Гордея Грозного похоронили под курганом, и в Навийграде был объявлен пир в честь нового царя.

С раннего утра жители шли к ярким шатрам, дымящимся от тепла печей.

Прямо под открытым небом ставили столы, шатры стряпчих, сластников, мастеров и музыкантов. Лавочки ломились от угощений: жареное мясо, сладкие пироги и изысканные напитки.

Стряпухи готовили жареных птиц, запечённых в пряностях, ароматные хлеба, а виночерпии разливали мед и вино в чарки.

Гости со всех уголков Навийского царства разъезжали по городу на резных санях, накрытых мехами. Охотно делились историями о своих приключениях в длинном зимнем пути.

Музыканты развлекали народ игрой на лютнях, бубнах и трещотках, приглашая всех танцевать под сводами неба.

И люди танцевали.

Водили хороводы, парни кружили молодых девиц, только разноцветные ленты вздымались на ветру.

И, казалось, никогда это небо не было черным от тварей, никогда этот снег не был красным от крови, и царь не сгорел на костре, а возродился из пепла — молодой и красивый, в волосах тонкий обруч, в расшитом золотом и самоцветами кафтане, восседает на троне.

Эка невидаль! Никогда еще царь Навиского царства не выставлял себя так напоказ перед народом! Не говорил с ним так открыто, не вскидывал с ними кубки за здравицу, но все же сидел на троне и смотрел свысока.

Черным коршуном следил за праздником Кощей бессмертный.

И никто его словно не замечал.

Скоморохи травили медведей. Люди кидали друг в друга снежки, смеясь и задыхались от радости.

А Марене было одновременно и радостно, и тревожно. За спиной Ярослава возвышался этот рыжий черт, Малюта Скуров. Почему он не выставил его вон… Почему взял к себе на услужение?

Неужели все это ради победы над Кощеем? А сестра? Как же сестра? Нужно подойти и прямо попросить его приказать Людмиле, помочь снять обряд, но после того, как выставила Ярослава вон, Марене даже в глаза ему посмотреть было стыдно.

А на Кощея она тоже смотреть не хотела…

Скот! Свин! То ли надоела ему уже, то ли испытывает. Ухаживает за Любавой, так звали это мягкотелую девицу, надо сказать красивую, что даже сейчас сидел с ним по правую руку. И на Марену не смотрит.

Обиделся?

«Ух я бы ему показала, как обижаться, будь он не такой кучей могучей!»

Неужели все?

От этих мыслей в груди все холодело. Но Марена старалась не думать. Из-за сережек меня бросил! Черт облезлый!

А Марена сегодня уж особенно красивая — и монисты сверкают, и на висках украшения переливаются, а шубка белая, и на голове убор лазоревый.

— Красивая, как снежинка, — сказал Баюн, когда ее в этом наряде увидел. — Вот так выйдешь снежным утром и глаз от переливов снежных не оторвать, так и ты сегодня, как снежинка красивая. Ах, жаль я человеком еще не скоро обращусь, уж я бы пригласил тебя потанцевать, в миг бы о своих дурнях забыла.

Марена лишь засмеялась, и потрясла Баюна за толстую щеку.

— Благодарю, но, если появится третий ухажер, я возьму топор и начну вырубать лишнее.

Баюн обиженно фыркнул:

— Можно подумать у тебя есть из чего выбирать… Один кровожадный, как волк, а другой тянет семь морей за собой, как бы пуп не надорвал.

Глядя на хмельного и улыбчивого Ярослава, Марена решила, что говорить с ним надо сейчас, пока к нему можно подобраться, и рыбкой протиснулась мимо гридей с копьями, что бросали в ее спину зловещие взгляды, а у самого трона царя, так и вовсе скрестили оружие, но Ярослав махнул рукой.

— Пустите…

Марена подошла к нему и опустилась на колени, целуя перстень, и тогда ощутила взгляд Кощея, как будто холодное лезвие коснулось кожи.