— Ты здесь, чтобы Ратибор наконец-то прижал жопу к своему камню, на котором сидит, и прекратил делать глупости. По крайней мере он нам обещал. А ты должна стать залогом его обещания. Но сдаётся мне, любимую дочь не отправляют на том корыте, на котором ты приехала.

Марена выдохнула носом застрявший в груди воздух.

— Мы не нашли в повозке ничего, что указывало бы на то, что в ней ехала дочь Ратибора. Ни вещей, ни украшений, ни даже одеял. Это обычная повозка сельского мужика. Что-то у меня не складывается: Весена — дочь Ратибора. А у тебя всё ладно складывается? Может, мне расскажешь, как оно так выглядит?

Марена какое-то время молчала. Холодный пот скатывался по её спине.

— Я попала в беду, — наконец ответила она. — И мне не хотелось говорить об этом. Меня действительно похитили разбойники и держали у себя несколько дней.

Малюта дёрнул ртом, обнажив в предвкушении жёлтые зубы. От его тела пахнуло мускусом и жаром. Похотью.

— А потом я сбежала… и нашла повозку.

Малюта покачал головой, продолжая улыбаться.

— Мы ехали долго. Было очень темно, за повозкой гнались волки. Я давно не ела, мало спала и была едва жива… Помню лишь страшный вой, грохот, повозка перевернулась. И острая боль в затылке. Я очнулась под повозкой, с трудом выбралась. Что стряслось с извозчиком, не знаю… Когда я очнулась, всё выглядело именно так, как выглядело.

— И что разбойники с тобой делали? — его голос охрип.

Малюта облизал губы и зубы.

— Хотели попросить выкуп у моего отца.

— Почему же ты князю Ярославу сказала другое, что тебя никто не похищал?

Марена попыталась изобразить стыд. Закрыла лицо руками и глухо разрыдалась. И вдруг это вышло так искренне. Всё накопленное за эти несколько дней: страх перед Кощеем, который она старалась гнать прочь, непонимание всего, что с ней происходило, та рука в темноте раскола, которую она сжимала, прежде чем кожа снялась с неё как варежка, небо, летящее перед глазами, пока тело тащилось по земле, страх разоблачения, что вот-вот её поймают, что её ложь станет явной, — всё это вылилось в такой тяжёлый и глухой вой, что ей даже не хватало воздуха, чтобы говорить.

— Что, снасильничали тебя? — его глаза масляно блестели, жадно шныряли по её телу, как пауки. Он представлял, он фантазировал. Он бы явно хотел при этом присутствовать, и скорее всего не только присутствовать.

— О таком говорить стыдно… — спустя вечность ответила она, давясь слезами. — Прошу, пусть всё останется между нами. Я рассчитываю, что какой-нибудь хороший человек позовёт меня замуж, и я останусь здесь. Ведь вернуться домой опозоренной, да ещё туда, где тебя не ждут, хуже смерти.

Сыграла она хорошо, превосходно. Марене аж самой себя жалко стало. Но не Малюте. О нет!

— Слишком много бед для одной девицы. Очевидно, тебе нужен тот, кто о тебе позаботится, — он сел ближе, опустил руку на её колено и снова ласково улыбнулся. Погладил.

У Марены сердце провалилось в желудок. Она смотрела, как его огромная, загрубевшая ладонь с пожелтевшими ногтями пытается нащупать её тело через ткань, и чувствовала, как внутри разгорается ярость.

Нашла взглядом молоток и снова заглянула в сальные глаза Малюты. Маленькие и жадные, как у свиньи в амбаре.

Ещё мгновение — и она совершила бы непоправимое. Но с каким бы наслаждением размозжила бы его бычью голову!

Вдруг с силой за дверь ворвался Пятушка, расталкивая стражу. Горбатый, взмыленный, зыркая затянутым бельмом глазом по углам. Стянул сапог и со всей силы хлопнул по руке Малюты.

— Ты что это, собака блудливая? Ты хоть знаешь, чья это женщина? — тут же ухватил Марену за руку. — Идём-идём. Его темнейшество видеть тебя желает, моя ласочка.

— Мы ещё не договорили… — начал было Малюта.

— Его бессмертие не любит ждать своих женщин. Плохо будет всем, если он придёт за ней сюда сам.

— Вот оно что! — Малюта раздражённо цокнул языком. — Ну забирай тогда. Однако ж… пусть хорошо следит за своей бабой. Её история очень тёмная и мутная. И не дай Велес, если вдруг она какую каверзу царю учинит.

— Тогда очевидно, что ты, Малюта Скуров, прозевал угрозу, если какая-то баба может подобраться к твоему царю, — засмеялся Пятушка. — Но об этом не стоит переживать, — Пятушка снова хихикнул. — Его бессмертие — самый внимательный из мужчин. И всё уже про неё знает. Даже то, что тебе знать не положено.

Скуров побагровел от бешенства — от наглости какого-то скомороха. Но лишь зыркнул из-под бровей и промолчал. Очевидно, даже кощеев скоморох был выше по положению, чем каратель царя.

Пятушка тащил её по коридорам. Дубовые пальцы скомороха сдавливали запястье.

— Что ж ты такая сладкая? — бормотал он. — Глаза закрыть нельзя, а тебя уж на сеновал потащили. Тяжело тебе жить-то будет. Как мед пахнешь — всякая тварь ползучая слетается.

— Это не я сладкая. Это мужики — кобели вонючие.

— Такова природа. Но наше бессмертие не такой. Воспитанный. Тактичный. Мудрый.

Марена аж воздухом подавилась.

— Это ты про Кощея?

— А про кого ещё? Давай быстрее. Зовёт, зовёт, зовёт тебя бессмертный, непобедимый наш, без сердца, без страха, — бормотал он. — Тебя зовёт. Что не оделась красиво, как птица дивная? Всё пойдёт тебе к лицу. И красный бархат, и тафта… А золотыми нитями узоры про груди тебе вышьем и птичек разных. Ты уж скажи мне, сударыня, чего сердце твоему мило?

— Отпусти меня, — попросила Марена.

— Отпустить — нельзя. Велено — доставить. Сказал: не пойдёшь — значит, сбрую накинуть и как лошадь за узду тащить.

— Зачем мне к нему?

— Любая хочет. А ты не хочешь?

— Любая? Где ж эти его невесты, которые к нему хотят? Ни одной не вижу.

— Ах, ах, ах! Невесты! А ты хочешь прям сразу в невесты?

— Я бы лучше в могилу легла.

— Это слишком просто. Это всегда успеется. Ты же не знаешь, зачем тебя бессмертный зовёт. Любви ли твоей хочет? А может, просьба у него есть?

— Знаю лишь, что ничего хорошего не услышу.

Пятушка резко остановился у дубовых дверей. Они широко распахнулись, и на растянутом одеяле ратники вынесли мёртвую девку — белую как смерть. Точно никогда не была румяной и прекрасной, а уж столетие скелетом лежит.

Марена едва не вскрикнула. Сжала запястье Пятушка так, что он подпрыгнул от удивления.

— А вот и невесту его понесли, — сказал он, посмеиваясь. — Давай, давай, иди к нему. Ждёт же.

Дверь торжествующе скрипнула. В лицо пахнуло горьким можжевельником и сладким цветочным медом. Добрую половину покоев занимала кровать.

Марена застыла.

Путь под ногами выстлан красным ковром. Покои тонут в сумраке рыжего света — не похожего на свет лучины. И путь к Кощею точно залит кровью.

Кровь заливала и небо за окном — пунцовое, как сок раздавленной клюквы между пальцев.

Кощей сделал шаг от окна, точно вышел к ней из кровавого мрака.

Что оставил он за собой? Реки крови? Мёртвые города? Землю, выжженную дотла?

Это безумие сверхмогущественного существа? Или этот мир и правда был создан для того, чтобы они меняли его по своему подобию?

Кто дал им это право?

Кто они такие? Боги? Люди?

Её сердце билось глухо и часто. Марена не решалась пройти внутрь. Вдруг он того же потребует, что и от этой мёртвой девки? Неужто близость с ним так страшна, что пережить её невозможно?

Надо было взять с собой тот нож!

Кощей неожиданно остановился у окна. Чёрные штаны прихвачены красным поясом чуть ниже острых косточек бёдер. Тёмные волосы разметались по плечам. И Марена поймала себя на мысли, что где-то уже видела вот это, словно он уже стоял перед ней полуголый.

Марена скользнула взглядом по впалому животу. От пупка вниз тянулась тёмная поросль к паху, что терялась за линией штанов. Более никаких волос на его теле не было. Плечи, руки, живот были вылиты из тугих, как верёвки, мускул.

Он не выглядел как воин. Но определённо выглядел как тот, кто умеет сражаться.