«Ещё рано… Я не знаю, куда идти.»

Босоногая бесовка, окутанная чёрным водопадом волос, парила по комнате. Тень изгибалась на стенах, горький туман заполнял каждую щель между брёвнами. И что-то отозвалось где-то на леднике, там лежало нечто холодное, мёртвое.

Туша оленя.

«Откуда я знаю?»

Марена буквально вкусила холод мёртвых жил, застывшую кровь, тронутую инеем шкуру и потянулась.

Зачем?

Захар всхлипнул.

Вдруг что-то грохнуло. Да так, что хозяйка вскрикнула. Марена замерла. Сердце трепетало, как воробей в силках. Волоски на руках встали дыбом.

Пузырёк, что стоял на колченогом стуле, упал и хрястнул, как детские косточки об пол.

Марена бросила второй пузырёк в сумку и прижала к себе. Ценнее у неё ничего не было.

Снова загрохотало, и снаружи послышался истошный девичий крик.

Двери распахнулись. В горницу вошли трое в каких-то костяных доспехах. Бледные, с чёрными провалами вместо глазниц, точно трупы, поднятые из могилы.

Все в избе оцепенели.

— Ты кого призвала, ведьма? — надтреснуто бросил хозяин. — Верни назад!

Марена не ответила. Она даже не дышала, судорожно комкая свой узелок с баночками. Подобную нечисть она ещё не встречала. Огромные, в доспехах… В доспехах!

«Что это такое?»

Один из монстров ухватил хозяйку за волосы и выволок из дома, не обращая внимания на вопли. Хозяин очнулся, рванул меч со стены, но размахнуться не смог — упырь перехватил руку, другой сшиб с ног. Перешагнул, приблизился к Марене.

Она судорожно сунулась в сумку за порошком, хоть за чем-то, чтобы плеснуть в эту жуткую морду, — упырь вырвал сумку, бросил на пол, наступил — стекло хрустнуло. Сумка мгновенно промокла.

Марена вскрикнула:

— Тварь! Не тобой наговорено — не тебе топтать! — и заколотила кулаками по доспехам.

Упырь не заметил, но сгрёб её за волосы, как обычную бабу.

В этот момент Захар вскинул неожиданно просветлевший взгляд, приподнялся. Ухватил упыря за руку, глядя ему в глаза, крикнул:

— Не тронь, паскуда!

Упырь посмотрел на него чёрными, жуткими глазницами — ни жизни, ни смерти, лишь тлен. Ухватил костлявыми пальцами за шею и переломил, как цыплёнку.

Хруст. Вскрик.

Это завизжала Марена.

Голова Захара повисла набок. И только тогда Марена поняла: её покою и безопасности пришёл конец. А может, и жизни тоже.

Тварь потащила Марену за волосы по дубовым доскам, как мешок картошки.

Марена кричала, визжала и брыкалась, втыкая пятки в пол.

Не помогало! Ничего не помогало!

Тварь не ощущала сопротивления. Марена для нее была легче пуха. Она протащила ее мимо Никифора. Тот только глаза пучил, точно оглушенный. Да постанывал от боли и страха.

Возле печи под руку попало полено. Марена била по ногам в доспехах, они гремели и лязгали, как пустое ведро. Существо не чувствовало боли. Эта тварь вошла в избу уже мертвой и теперь нисколько не изменилась. Ни искры жизни не появилось в ее глазах — только голодное, тупое упрямство.

Марена задыхалась от злости. Никогда еще она не чувствовала такой ярости и такой силы. Она могла убить это существо, если бы оно могло умереть. Она бы дубасила поленом по лысой черепушке, пока та не лопнула бы, как орех.

А снаружи — толпа вооруженных мужиков…

Людей!

Да не просто разбойники: все обряжены в кольчугу, как девы в платье, на головах — острые шлемы, на ногах — добротные сапоги, у кого за спиной плащи, подбитые медвежьим мехом, а у кого — соболем.

И среди живых людей стоят мертвецы.

Сначала Марена их не разглядела. Они не двигались. Стояли, как деревянные истуканы в доспехах. У кого-то в прорезях шлемов угадывалось очертание голого черепа. В провалах глазниц, в бездонной черноте светился синий огонек нави.

Скелеты посреди дня…

Утром, когда петухи уже отогнали своим криком болотную нечисть!

Когда по всем законам мироздания мертвое не должно мешать живым жить!

Какая же невероятная сила удерживает их под лучами солнца?

Женщины плакали. Светленький и рыжий жались к хозяйке дома, а рядом белокурая красавица-дочь. Старики держали головы высоко и готовились к смерти, словно не впервые им вот так стоять средь утра под хищными взглядами стервятников. В другую кучу сбились хмурые мужики — у кого взгляды злые, затравленные, а кто-то выглядит обескураженно.

Упырь бросил Марену к ногам бородатого здоровяка в соболях.

Тот окинул ее взглядом светлых, водянистых глаз и спросил:

— Ты что ли на болотах жила? А муж твой где?

— Нет у меня мужа, — Марена зыркнула на бородача сквозь спутанные волосы.

— А что ж ты вырядилась так? Вдова, что ли?

— Как хочу, так и хожу!

По правде говоря, Марена не помнила. Муж, наверное, был, а может, и не было — пес его знает, но в поневу она была одета, когда очнулась, и волосы в две косы заплетены. «Что это значит?» — ей рассказали старухи в Веси, и то после того, как она поймала их на том, что шушукались за спиной: дескать, муж ее избил и на болотах выбросил. А за что? Да поди за то, что ведьма? Марена не знала, как объяснить этот наряд — сердце ни о ком не болело.

— Ты смотри какая, — бородач осклабился. — Вот как задеру сейчас тебе юбку, да у всех на глазах…

— Дух леса ее муж! — поспешно крикнул весчанин. — Это ведьма. Такую трогать — только грязью мараться.

Марена лишь истерично рассмеялась — и благодарная, и униженная одновременно. Бородач сплюнул и кивнул на баб:

— Иди давай. А полено брось!

Марена бросила полено — толку от него все равно было мало — и прохромала по тропинке, как можно ровнее удерживая спину. Женщины и девки неожиданно вцепились в нее, как в мужика, и заслонились ею. Бородач жадно разглядывал ее всю от макушки до ног, другие головорезы тоже пялились.

— Тебя как зовут, бесовка?

Марена не стала испытывать их терпение, ответила.

Бородач заулыбался, его люди — тоже.

— Марена, говоришь? Как богиню зимы и смерти?

— Я и сама смерть.

— И кого ты убьешь? Меня, что ли? Чем?

— Зубами тебе глотку перегрызу, сучий ты выродок!

Глупо, но она не могла удержаться. Возмущение переполняло ее. Как эти черви имеют право так обращаться с ней? С Весью! Чтоб им всем пропасть!

Мужичье засмеялось.

Бородач с размаху влепил ей пощечину — да такую, что чуть свет в глазах не потух.

Марена качнулась. Качнулся и мир перед глазами, а женщины до боли вцепились в ее руки и плечи и удержали на ногах.

— Что, сука, поумнела или тебя дальше воспитывать?

Марена плечом утерла окровавленный рот и промолчала, зыркая исподлобья.

— Это она! Она их позвала! — кричал Никифор, которого только что выволокли из избы. — Ведьма эта! Упырей вызвала… Захар мертв. Нету его! Захара!

Весчане ахнули, женщины отпустили руки Марены, отступили от нее в ужасе. Она даже не оглянулась — острая обида пронзила, как нож.

Какие дураки! Разве она могла их вызвать? Ах, если бы она была ведьмой! Разметала бы сейчас и головорезов, и упырей, и весчан… этих безмозглых дураков!

Неожиданно стало как-то прохладно. А потом и вовсе изо рта вырвались клубы пара. Из тумана бесшумно выехал всадник на черном жеребце, за его спиной развивался плащ.

А за ним вприпляску бежал горбатый мужичок в скоморошьем колпаке: один глаз у него затянуло изуродованной кожей, другой — черный, зыркал по сторонам.

Всадник подъехал и заслонил собой солнце. За спиной Марены все дружно ахнули.

На коне восседал не человек — статуя. Весь в черном — кафтан, плащ, сапоги, даже волосы, лишь кое-где на одежде была вышивка золотом. Да золотые привески на поясе, то ли обереги. Бледное, худое лицо выделялось сквозь пряди волос, как осколок луны в темноте. И на этом бледном, точно неживом лице темнели глаза, как глубокие проталины на белом снегу.

— Ваше бессмертие, — заискивающе протянул горбун.