— Ты сам его…

Кощей схватил её за лицо и заставил подняться:

— Я прошёл множество войн, Марена. Я терял столько, что однажды приказал своему сердцу перестать биться. Иногда нужно пожертвовать слабым существом, чтобы накормить сильного, иначе всё рухнет. Я — ваша защита, и только я стою между бессмертными и Навьим царством. Иначе вас уже давно бы растерзали… Взгляни туда.

В огромной клети, затянутой синими всполохами, лежал трёхголовый дракон.

— Знаешь, почему я запер своего брата здесь?

Марена отрицательно покачала головой.

— Он жрал и жрал, жрал и жрал… Не мог насытиться, не мог остановиться. Он услаждал своё брюхо и плоть. Погибло множество мужчин, а особенно женщин. Я заточил его в кольцо, но одна из голов даже не знает, за что я так суров с ними.

— А чем ты лучше? — удивилась она.

Тени её знакомых всё ещё стояли перед глазами.

— Ха! — Кощей засмеялся. — Думай как знаешь. Но в конечном счёте один из нас заточён на многие столетия. Или предпочитаешь, чтобы мы вдвоём пожирали человеческие жизни? Или, может быть, мне позволить Чуме пролететь над Навийградом?

— Лучше бы никого из вас не было! — крикнула она.

— Какая дерзкая и глупая девица! Не будет нас — кто остановит Навь? Кто позволит вам развлекаться и плодиться, как зайцы?

— Но разве сейчас Навь не угрожает всему живому? — продолжала наступать Марена.

«Он просто огромный слизняк, которого они вынуждены кормить. Раздавить его! Раздавить их всех!»

— Иди!

— Куда?

— В клеть к Змею. Ступай. Я видел, как ты смотрела на кольцо. Иди! — заорал он. — И попробуй выйти обратно!

Марена застыла, тяжело дыша.

— Ну? Думаешь, я не впихну тебя туда силой?

Она послушно двинулась к клети.

Ей стало так холодно, так страшно. А мысли в голове тяжёлые, неповоротливые, как тесто в кадке.

Мир перевернулся вверх дном. Вот ещё недавно она дразнила Кощея, забыла, кто он, сколько крови и смерти на его руках, запуталась, расслабилась, а может, и забылась, вздумала грезить…

А теперь сама идёт в пасть к чудовищу, и Кощей смотрит холодно, как палач, вознёсший секиру над её головой.

Марена не могла даже представить, что наказание будет таким…

«Увидел, как смотрю на кольцо! И решил меня убить?»

Клеть её пустила. Она вошла и обмерла.

Шесть глаз вспыхнули золотом и перемигивались в темноте, как плошки с зажжённым жиром, красная чешуя переливалась синими отблесками. Три головы жадно втянули её запах, смаковали вкус. Он дышал дымом и серой, из ноздрей тянулись сизые извивы. Он был так огромен, что спиной подпирал свод темницы — чешуя скребла по камню с противным скрежетом, а крылом мог накрыть целое поселение; сложенное, оно доставало до стены.

— Здравствуй, Змей, — сказала Марена.

Одна голова рванулась к ней, Марена не успела даже вскрикнуть, только шарахнулась к стене. Огромные, влажные ноздри с мелкими трещинками на коже обнюхали её тело.

Выдох — и юбка облепила ноги, как при сильном порыве ветра.

— Танцовщица, — прошипела голова, — та, что плясала у костра. Ты до сих пор пахнешь дымом.

— Мы могли бы её сожрать, — подсказала вторая. — Если он забросил её сюда, значит, мы можем её сожрать.

— На один зуб… Я даже её вкуса не почувствую, — ответила первая. — Но она красивая. Жаль, я не могу обратиться… Я бы с тобой поиграл. Чувствую, как сладко пахнет у тебя между ног. С тобой ещё там никто не играл? Или уже потоптался?

— Я хочу поговорить, — начала было она.

— А я хочу жрать! — рявкнула вторая, оросив её вонючей слюной из пасти, как дождём.

Краем глаза Марена заметила движение в темнице — слово полыхнуло огнём. Тени на стене встрепенулись, колыхнулись, и голова полетела прямо на неё — широко разинутая пасть, острые, как сабли, зубы, нёбо в мелких зазубринах.

Марена беззвучно вскрикнула, забилась в угол.

Третья голова неожиданно заслонила её, и оскалила пасть. Перед лицом Марены сверкнули зубы: жёлтые у основания, и между ними чёрные нити запёкшейся крови.

Может хотела сожрать сама? Или защитить?

Брызнула кровь. Капли падали большие, тягучие, тяжёлые.

Первая вцепилась третьей в загривок, раздвоенный язык задел её колени. Марена не выдержала и вскрикнула.

Кощей наблюдал, скрестив на груди руки.

Изо рта одной из голов вырвались язычки пламени. Одежда на Марене загорелась. Она захлопала по ней рукой и глубже забилась в угол.

Пот от страха и жары катился градом. Обожжённые ладони горели.

— Умоляй! — сказал Кощей. — И я тебя вытащу!

Вторая голова обрушилась на Марену сверху. Она упала на пол, обдирая колени, поползла прямо под крыло Змея.

Он неповоротливо попытался перевернуться, но третья голова — та, что мешала им, — мешала туше двигаться.

Они шипели и кусали друг друга.

Огромная тень то надвигалась на неё вместе с жаром и смрадом, то вновь отступала.

Места мало, но она побежала. Не вставая, на четвереньках, потом на корточках — прямо под самым крылом, туда, где оно сужалось к запястью перепончатого крыла.

Острый шип полоснул её по плечу. Она даже не сразу поняла — только почувствовала, как левая рука стала тяжёлой и тёплой.

Плечо горело, ткань стала липкой.

Марена побежала снова, снова прячась под крыло. Выставила руки вперёд, чтобы защититься от острых шипов, что резали не хуже острой бритвы.

Острый шип вспорол её предплечье, глубоко. У неё задрожали пальцы от боли.

Марена вскрикнула, запнулась о собственный подол, и покатилась кубарем в хвост.

Как Змей ни изворачивался, ни бил крыльями, не мог её достать. Но принялся прижимать хвост к земле, чтобы просто перетереть её о землю, как букашку. Вжимает, вдавливает — так что трещат рёбра. Казалось, она вот-вот ощутит вкус крови во рту.

Марена закричала и не сдержалась:

— Умоляю!

Змей зарычал. Что-то выбросило Марену на землю, к ногам Кощея. Она свернулась в комочек, дрожа от боли.

Он поставил рядом с ней сапог:

— Покажи, как ты благодарна мне, ведьма.

Марена молча подползла, пачкая кровью землю, обняла сапог — на большее сил не хватило. Он присел на корточки. Взял её за волосы и заставил посмотреть на себя:

— Теперь ты поняла своё место?

В таком виде он и оставил её — посреди Нави, медленно истекать кровью. Марена пыталась призвать смерть, но смерти здесь не было: лишь пустота.

Её нашёл Пятушка:

— Ах ты моя сладкая… А я же предупреждал: не злить его. Ну давай, давай, поднимайся, ласонька. Наложу тебе бинты, омою — и будешь ещё краше.

Марена ударила его по руке.

— Не будь дурой, — зашипел он. — Я помогу.

Она заглянула в его здоровый глаз, тёмный, как ночь. В его уродливых чертах угадывалась молодость… Сколько ему лет? Почему он стал таким? В его глазу мелькнула обида.

— Почему ты служишь ему?

Губы Пятушки задрожали — то ли от гнева, то ли от возмущения:

— Как это — почему? Наш темнейший, наш великий, справедливый и щедрый!

Марена больше не слушала, кивнула. Пятушка взял её на руки и понёс:

— Это наше бессмертие сказало о тебе позаботиться. Какой он чуткий, никогда в беде не оставит, — бормотал Пятушка. — Ты уж потерпи, ласонька, потерпи.

«Никогда!… Отравлю! Отравлю эту собаку!»

— Уложил её в постель, перевязал… Злая, обиженная, слышать про вас ничего не желает, ваше темнейшество. Глупая, глупая девка. Не поняла вашей заботы. Никакой от нее благодарности.

— Я думал, хоть как-то себя проявит… Малюта рассказывал, что она на его голову весь белый свет обрушила. А у Змея даже не сражалась, визжала и чуть не сдохла, как мышь в кошачьей пасти. И это я его ещё держал. И раны не зажили, — разочарованно произнёс Кощей.

Он сидел на огромном ложе, утопая в перинах — на плечи наброшена шелковая накидка, что привезли караваном из Циана. Лёгкий, воздушный шёлк Кощей любил, как любил чай и специи. Пятушка часто отсылал слуг к торговцам, чтобы умаслить своего господина. Единственное, что Кощей не любил из сокровищ востока, — небожителей. Места первых всегда заняты, и никто не любит их уступать.