Дрожь перетекала от них к Марене, как вода по камням. Человек дрожал, обвитый тенями, — кусок мяса, брошенный малькам в пруд. Она чувствовала чужой страх, чужую жизнь, что уходила из тела.

Рука начала таять, усыхать прямо в ее ладони.

Человек захрипел. Мальчик. По голосу — мальчик.

Он дернулся в последний раз — и кожа сошла с его руки, как варежка, осталась у Марены в кулаке.

Она сжала пальцы. Кожа растерлась в пепел.

Марена закрыла глаза и попыталась выдохнуть тяжесть из груди. Не получилось. В легкие хлынула ледяная горечь, обожгла, но не дала воздуха.

Это место не для живых.

Но почему она еще жива?

Тени кружили рядом, задевали ее, обжигали холодом. Но не трогали.

Марена лежала неподвижно. Сверху всё падали и падали тела. Тени накидывались на них, опутывали, присасывались.

А потом стало тихо.

Сколько времени прошло? Мгновение? Седмица? Век?

И смерть пришла — не палачом, а спасением.

Она окутала ее в грязную, пахнущую тленом парчу, стягивая остатки с мертвых тел, чтобы завернуть Марену, как в кокон.

Марена вбирала в себя гниль, как мох вбирает болотную воду.

Смерть вползала в ее кости, в вены, в сердце, в легкие.

Она должна была умереть.

Но вместо этого — оживала.

Последнее время Опару необычайно везло.

Еще не минуло и двух весен, как батюшка пристроил его ратником к самому государю. А уж мечом Опар махал отменно — да так, что самые умелые мечники лишались кистей и пальцев рук. Там его заприметил советник царя и назначил десятником. И вот он уже сватается к пригожей дочке столичного купца Матфея, Вешане, и конечно же очень скоро обзаведется наследником.

Вот только сегодня день не заладился.

Сначала он встретил эту строптивую дуру, что крыла его оскорблениями, как сапожник. А потом ее бросили в раскол. Когда все ратники вдоволь потешались над селянками, сожаление не покидало Опара. Он не чувствовал удовлетворения, даже когда слез уже со второй унылой девицы. Словно голодный пес, у которого из пасти вырвали шмат жирного мяса — вот полакал он молока с блюдца, но запах мяса всё еще сводил его с ума.

Кощей слишком крут норовом, не мог подождать? Когда еще им такая красотка повстречается?

А косы эти сверкающие, мягкие, шелковые…

То-то Кощей и сам в них вцепился!

А руки?

Таких белых, тонких пальцев ни у одной бабы не увидишь! Ноги стройные, словно нарисованные. Сама вся будто из меда сделана, а губы были, как дикие ягоды…

Что ему, Кощею? Он вкуса баб не различает. Эту белобрысую уже в овраг кинул, и лучину с ним не побыла. Уже дохлая. И что он там с ними делает? Даже стонов и криков не слышно.

Может, и не трахает их вовсе? А жрёт? Выпивает, как квас из кружки?

Опара передернуло от осознания, какая жуткая, нечеловечья тварь этот советник.

Найдя самую пушистую березу, он развязал тесемки штанов и пустил тонкую, сверкающую в лунном свете, струю. Насвистывая, прислушивался к треску костра, как вдруг за спиной раздался шорох.

Чтобы за спиной ни происходило, а встречать свою судьбу надо в штанах!

Опар резко натянул штаны — по бедру растеклось теплое пятно — выругался, нащупал кинжал на поясе.

Повернулся.

Остолбенел.

Из раскола, прямо из объятий нави, поднимался чей-то силуэт.

Река темных волос, нагая от макушки до пят.

Баба! Голая, летающая баба!

Ее вытянутые ступни, точно она стояла на носочках, касались воздуха, а тело, изогнутое в талии, грудью смотрело в небо. И вот она поднималась, словно неживая, раскинув руки, откинув голову назад, будто лежала на чьей-то невидимой ладони, а потом медленно выпрямилась, будто кто-то потянул за веревочку.

Она держалась над расколом, парила, пока не взлетела выше края обрыва и босой ногой не коснулась земли.

Глаза ее открылись и вспыхнули.

Опар вскрикнул и выхватил кинжал, а потом узнал ее…

Ведьма!

Ей-богу, ведьма!

Она шагнула босыми ногами по траве, луна подсвечивала изгибы ее обнаженного тела, глаза светились призрачной синевой нави, пока она шла к Опару.

— Выбралась, — раздался недалеко сухой шепот Кощея.

Опар вздрогнул. Он не услышал, когда этот бессмертный хрен подошел.

Кощей стоял у края обрыва, скрестив на груди руки, точно ждал её, и выглядел приятно удивленным.

Его и Опара разделяла только яма, полная клубящейся мглы.

— Опар, приведи её ко мне.

— Я? — ужаснулся десятник. — Живой?

— Если будет сопротивляться, можешь отрубить ей ноги. Хотя постой… Не будем портить такое прекрасное тело. Достаточно снять шкурку с пятки. С освежеванной пяткой она не убежит.

Тем временем Марена подняла руку — Опара точно скрутило невидимыми силками, и со страшной силой потащило к ней, как пса на веревке. Он задрожал и побелел от страха, покорно переставляя ноги — и вдруг ведьма странно пошатнулась.

Путы мгновенно отпустили его.

Опар застыл, тяжело дыша, а Марена запустила пальцы в волосы и мутным, невидящим взглядом обвела поляну.

И увидела его…

Кощей изогнул бледные губы в улыбке, не сводя с нее темных, как проталины, глаз.

— Я в восхищении! — прошептал он. — Поймай мне ее, Опар. Живо!

Марена была слаба, как выжатая тряпка. Руки и ноги не слушаются. Ей едва хватило сил оглянуться, все вокруг танцевало в мутной дымке: лысая земля, источающая едкий пар, где-то вдали деревья, пики шатров, горы у горизонта.

Перед глазами замельтешила темная фигура, которая превратилась в бегущего на нее бородача.

Марена отшатнулась, заскользила босыми ногами и упала голым задом в грязь.

Что происходит?

Неужели она…

Жива?

Мертва?

Как это случилось? Еще мгновение назад она умирала, и вот лежит на земле, и этот бородатый боров бежит ее... убивать!?

Ратник взревел, занося палку над ее головой, словно хотел огреть по голове, как дубинкой, но Марена успела откатиться. Палка с чавкающим звуком воткнулась в землю.

— Да как ты выбралась оттуда?! Что ты такое? — крикнул он, выдергивая ее.

Тут же пятерня клещами вцепилась Марене в волосы, пытаясь отодрать ее от земли.

— А ну вставай, сука!

Не получишь! Не возьмешь! Больше не позволю! Никому!

Марена пальцами нашарила на земле что-то колкое, вытянутое и тонкое.

Не глядя, куда — ударила.

Ратник рухнул навзничь. Из его глаза торчала длинная ветка, глубоко посаженная в глазницу. Он потянулся к ветке, и Марена схватилась за нее с другой стороны. Опар больно сдавил ее запястье — кости затрещали. Зарычал, как зверь. Марена закричала и надавила на ветку сильнее, погружая ее в теплую, податливую мякоть. Кровь перелилась через край глазницы, заливая щеку. Открытый рот Опара уже не закрылся, белые, крепкие зубы блестели сквозь усы, запачканные кровью, а пальцы на запястье медленно ослабли.

Марена посмотрела туда, откуда за ней следили темные глаза.

Кощей раскинул руки, точно ждал, что она бросится ему в объятия, и тонкая улыбка застыла на его губах.

Словно говорил: «Вот он я, иди и возьми».

— Чтоб ты провалился! — крикнула она, вскакивая.

Он запрокинул голову и захохотал — хрипло, каркающе, точно ворон на ветке.

— Думаешь, что сможешь убежать от меня? — крикнул ей в спину Кощей.

Марена, шатаясь, бросилась прочь, не разбирая дороги. На ходу вытирала липкие, дрожащие руки о голые бедра.

Черные глаза провожали ее, горя хищным, затаенным азартом.

Она вылетела прямо в свет костра. Ратники, сидевшие на спиленных бревнах и потягивающие что-то из щербатых кружек, уставились на нее. Она — на них. Глаза их полезли на лоб, мокрые от медовухи губы приоткрылись от изумления.

— Вся в крови и голая… — прошептал кто-то. — Баба голая посреди пустых земель. Вот чудо-то. Сама пришла — и раздевать не надо.

Искры костра плясали на металлических пряжках их поясов. Сердце грохотало в ушах так, что Марена, казалось, сейчас оглохнет от собственного ужаса. Кто-то попытался встать, и она, не помня себя, выхватила из костра пылающую ветку.