Марену это не тревожило: лес она знала. Навийград куда туманнее и путанее любой чащобы. В лесу у каждого дерева, у каждой травинки свой лик, своя душа, а в городе всё мёртвое, каменное, одинаковое — там куда проще сгинуть.

А ещё эти стражники с бердышами — того и гляди, за любую оплошность голову снимут. Или Малюта Скуров, у которого руки по локоть в крови… Любой зверь знает: лишнюю кровь проливать — значит равновесие нарушать. Где-то убудет, и восполнить нечем, а человек льёт кровь и меры не знает. Может, оттого столько тьмы развелось в округе? Столько смрада и грязи? Смерть клонит чашу весов на свою сторону, а жизни и ответить нечем. Где ей силу взять, если всяк вокруг только и жаждет другого убить?

— И где это твоя трава растёт? — полюбопытствовал Баюн.

— В глубоких и тёмных пещерах. Чем ближе к Нави, тем сильнее зелье. А лучше всего — у болота, в пещерах, где кикиморы обитают.

— Кики… Что? Ты всерьёз собралась в гости к кикиморе?

— Почему нет? Я её обижать не собираюсь. Сорву травку и уйду.

— Ты — её — обижать?!

Баюн принялся цепляться за стволы и ветки, мешая идти:

— Мы умрём! Спасите! Помогите! Где твои женишки, когда они так нужны?! Кощей! Ярослав!

— Ты что, боишься?

— Конечно, боюсь! Кикимора не откажется закусить котом.

— Жирным.

— Жир… И тобой закусит! Дурой бестолковой!

— Ну так ступай в лагерь, пугливый мой.

— Да как я дорогу найду?

— Тогда жди здесь!

Марена ссадила кота со спины на траву и, пригнувшись, нырнула в тёмную чащу. Баюн мгновенно изобразил обморок, но это не помогло: упрямая ведьма уходила всё дальше, даже не оглядываясь, будто у неё, как у кошки, девять жизней за плечами.

Чем ближе болото, тем лучше дышится.

Марена раздвинула пожухлые, мокрые заросли и босой ногой наступила на мягкую кочку — болото забурлило, шумно запузырилось сквозь толстый слой дерна.

Там, в глубокой тине, на самом дне, Марена чувствовала смерть. Где-то ко дну ее прибило камнем, а где-то — тяжестью кольчуг и шлемов. Болото сковало смерть на долгие годы, защитив от тлена и разложения.

Марена провела рукой по влажному мху, надавила пальцами.

— Я чувствую смерть, — сказала она вслух. — Но я никогда не задумывалась о том, что другие люди ее не чувствуют… И это странно. Может, я правда ведьма? Но тогда… почему я ничего не умею?

Она двинулась вдоль берега, выискивая знакомые знаки и приметы.

Нашла…

Осока переплетена в косицы, да в какие косицы… В такие неряшливые и растрепанные, словно пьяный водяной куражился!

Озёрка!

Упитанное, носатое страшилище с добрым сердцем.

Марена нашла нору достаточно быстро — уж слишком сильно тянуло дымом и варевом из-под земли. Нырнула в лаз проворно, по-змеиному, и оказалась в полутьме.

Пахло болотом и сырой землей. От дыма ело глаза и ноздри. Пахло чем-то съедобным и горьким. В глубине норы, возле костерка, кто-то тихонько напевал. Марена широко улыбнулась и стала красться на цыпочках. Кикимора цвета болотной грязи стояла у большого чана, где бурлило варево из грызунов и жаб. Притопывая одной ногой, водила крупным задом в лопухах в такт песни, которую напевала самым противным из всех возможных голосов:

Приди, милый, приди, милый, стукни в стену,

А я выйду, а я выйду, тебя встрену…

Марена постучала. Озёрка схватилась за сердце и оглянулась — глаза огромные от испуга, водянистые. На голове зеленый кустик, огромные уши повисли, как у собаки. Вислые груди прикрыты ожерельем из цветов, шишек, листочков и сушёных грызунов.

— Тьфу на тебя, дура бешеная! Тьфу еще раз! Я аж испугалась… Думала, накликала на свою голову тунеядца какого. Потом корми его, спать укладывай, оно мне надо?

— А что ж ты счастье свое зовешь, если встречать не готова?

Неожиданно рот Озёрки широко приоткрылся, она лучше присмотрелась к гостье, снова закрыла и открыла рот, блеснув двумя клыками, и громко заголосила:

— Живаааая! Живааая! Моя родненькая!

Кикимора подбежала к Марене, но неуверенно застыла, тогда Марена сама открыла объятья, и мокрая, скользкая знакомая стиснула Марену так, что воздух чуть не закончился.

Озёрка разжала ручищи, утерла сопливый нос краем уха и тяжело выдохнула.

— Я ж думала, ты сгибла вместе с Веской. Там и косточек их не осталось. Я повыла да решила перебираться в другой угол. Что я там одна делать буду? С лягушками квакать?

— А я даже не плакала, — созналась Марена, — только вот тут ком застрял и сушит все, дохнуть больно.

Озёрка внимательно к ней присмотрелась:

— У всех по-разному оно. Кто-то и башкой вниз со скалы сигает. Но как же я рада, что ты… А как ты выжила? Мне лесовик сказал, вас, как барашков, связали и повели туда, в хлад и смерть, никто не выжил.

Марена пожала плечами:

— Не знаю.

— Твои секреты — это твои секреты… За что вас? Жили далеко, никого не трогали. Даже с соседями не ругались, капусту носили на продажу, телят водили на обмен, красавиц-невест за мальчишек ихних сватали, по утрам коров доили, по лужам дети босоногие бегали, петухи кричали… А теперь там избушки пустые, которые и те уже мародёры растащили. За что же вас?

— Не того вельможу поддерживали, — сухо ответила Марена, — будто это на что-то влияет. Кощею просто нужно было Навь накормить, он бы за любую причину уцепился.

— И что Навь… помогло?

— Разве ж ее накормишь? Как травинки в брюхе коровы сгинули. Она и не заметила.

— Навь тоже чую, как будто покою ей что-то не дает… Ты сама давно ела-то? А, Марен? Ты проходи, вот садись на торфяник, я его только вчера натаскала.

Марена села на слой сырого дерна, который мягко промялся под ней, и не поняла, то ли ей хорошо, то ли мерзко.

— Может, супчика? Из грибочков и головастиков. Только что сварила, еще горячий.

— Спасибо, не голодна.

— Может, компотику наваристого? Он у меня из гнильцы пещерной, запах такой, что аж слюнки бегут.

— Только что попила, — вежливо улыбнулась Марена. — В следующий раз попробую.

— Вижу, что-то темное к тебе присосалось. Чую, хладом дышит, идет по пятам. Что это?

— Кощей.

— О… срань болотная, как эта пиявка к тебе присосалась? Может, травами какими его извести?

Марена аж подпрыгнула.

«А вдруг? Травануть его, да и свободна!»

— А что есть у тебя?

— О! У меня чего только нет! Погоди! — кикимора ринулась за спину Марены, к какому-то грязному мешку, и стала вынимать глиняные сосудики — один за другим. — Вот это… и борова уложит, все соки жабьи я сюда выжала, самой ядовитой, от нее кто угодно дубу даст. Одной капли хватит! А вот это и бессмертного жизни лишит, тут черная гниль с самой Нави, я лично туда ползала. Не в саму Навь, конечно, а с краешка…

— А тебе зачем?

— Вот после того, как вас в раскол скинули, так и решила, что мне нужно. Вдруг придет за мной. Я-то там целый год жила, мальчишки меня жабами подкармливали, — кикимора тяжело вздохнула, — а я им рыбки в туесок накидаю. А они мне: «Спасибо, страшилда, мы еще придем».

Марена опустила голову на руки и молча уставилась на огонь. Помолчала. Думала. Ничего хорошего эта затея не сулила, но что поделать?

— Давай мне для бессмертного, если не жалко.

Озёрка тут же протянула ей глиняный сосудик, заткнутый разбухшей деревяшкой. Но спохватилась, и ее азарт поугас.

— Ты только смотри… Все не так просто с этими бессмертными. На их плечах равновесие жизни. Убьешь его — и может что-то плохое случиться, такое, что и тысячи лет не хватит оправиться. Вон после того, как твоя тезка сгибла, так Навь совсем обезумела, уже сколько территории пожрала…

— А что, Марена ей управляла?

— Этого не знаю. С Кощеем Марена вышла из Нави, женой его была, говорят, — это я знаю, — и назад уже не вернулась. Да и он остался. С тех пор Навь только расползается. А Кощей уже сколько крови пролил, убивец, душегуб проклятый. Но ты не торопись его изводить. Узнай, в чем его роль и в чем его сила, да почему его ни одна стрела не берет. Потому что страшное может случиться.