И ведь знают, какое впечатление производят — приосанились, глаза горят, на губах играют едва сдерживаемые улыбки.

Бабы вслед смотрят, аж шеи ломают; девки из-за заборов стреляют глазками. Срам, да и только. Но пока маменька с папенькой не видят — почему бы и не улыбнуться красивым хлопцам?

Марена тряслась в крытой повозке, и сердце её колотилось как у зайца. Ещё во дворе её за косу ухватил Малюта Скуров.

— Я твои басни складывал, складывал, да не сложились они у меня, Весена дочь Ратибора. Радуйся защите Кощея, да не сильно на неё полагайся. Как только он наиграется, я буду рядом… — шептал он ей в самое ухо, словно любовное признание, плюясь горечью табака. — Растоплю для тебя печь пожарче и сварю живьём. Чую гниль в твоей крови. И пока она в жилу не вошла, лучше похоронить тебя с осиновым колом промеж сисек.

Из-под повозки вдруг выскочил Баюн и зашипел, выгнув спину коромыслом. Малюта отшатнулся, плюясь и костеря проклятую животину:

— Вот и бес! Под стать своей хозяйке!

— Я тебе сейчас глаза выцарапаю! — шипел кот, но слышала его одна Марена. — Будешь мою девочку обижать!

Тут и Ярослав заметил неладное:

— Ты что это руки распускаешь, Скуров?

— Да красивая больно девка, глаза сами липнут, уж прости… Твоя, что ли? Давеча её Кощей своей называл.

Марена опустила взгляд; щёки у неё сделались холодными, как у покойницы. Ярослав зыркнул, закусил губу.

— Попутал ты что-то, Малюта. Поди вон.

— Да я-то ничего не попутал. Смотрите, головы свои к её ногам кучкой не сложите, — уходя, пробормотал тот себе под нос, но так, что расслышала одна Марена.

Слышала и несла эти слова с собой, и никак не могла выкинуть их из головы. Повозка, как на грех, ехала ровнёхонько между Ярославом и Кощеем. Один — солнечный, с ямочками на щеках и голубыми звёздами в глазах. Другой — тёмный, как самая грязная яма, и такой холодный, что сердце замирает, стоит лишь встретиться с ним взглядом.

Глинистая дорога, разбитая колёсами телег, то становилась рыжей и бурой, будто запёкшаяся кровь, а то чернела от грязи. И ни Кощей, ни Ярослав ни единой фразой не обмолвились, хоть и ехали бок о бок — словно одного для другого вовсе не существовало.

В поле уже стоял охотничий терем: видно, государь там и жил, пока шла охота.

Но всех терем вместить не мог, да и не каждый муж захочет ночевать в деревянной клетке, когда над головой небо. Пока холопы раскидывали шатры, охотники пустили собак прочесать лес, чтобы узнать какими путями вести господ за добычей.

Баюн наблюдал за суетой из-под повозки.

— Фу! Сколько немытых блохастых существ!

— А ты зачем поехал?

— Так ты же сама сказала: самому еду добывать, — недовольно заметил он.

Марена вздохнула, накинула на плечи тёплый плащик. Сокольничий посапывал в повозке — разумеется, не без её помощи: довольно было нужной травки, подсыпанной в баклагу, и вот уже никто не мешает.

— Куда ты? — удивился Баюн. — Княжич велел его подождать.

— Я сюда не лежать приехала, — отрезала Марена. — Пойду ближе к болотам. Там, может, ясная трава растёт или туманный гриб. Войду, как одегон, в мир духов — там и найду ответы.

— Сгинуть не боишься?

— Если ничего не сделаю, и так сгину: либо под топором Гордея, либо в лапах Кощея.

— Меня хоть возьми…

— Куда я тебя? — начала было Марена.

Но кот исчез, и плечам её враз стало тяжелее, а пушистый хвост мазнул по щеке.

— Тяжёлый какой!

— Ничего не тяжёлый…

— Жирный!

— Не жирный.

Марена вздохнула. Толку спорить? Да и вдвоём если не проще, то хотя бы не скучно.

Не успела она сделать и шагу, как из кустов к ногам метнулся заяц, а следом — длинноногий пёс. Глаза красные, клыки в крови, шерсть вздыблена чёрным пламенем. Заяц петлял вправо-влево. Пёс рванул, прыгнул — короткий писк утонул в хрусте сломанной шеи. Следом за псом выехал Кощей, протянул руку в железной перчатке и подобрал добычу.

— Мешаться приехала? — раздражённо бросил он. — Думал, ты умнее. А ты обычная дура, только и горазда, что у мужиков под ногами путаться.

— Я по своим делам, — Марена прошла мимо, гордо вскинув подбородок. — Не из-за вашего желания.

Кощей махнул плетью, и та нежно обвила её запястье.

— Это что за дела у тебя?

Марена высвободила руку и молча углубилась в лес. Кощей глядел ей вслед, а Баюн нервничал, запуская когти ей в плечи.

— Что ты ёрзаешь?

— Страшно мне. Никогда так далеко от дома не уходил.

Марена скосила удивлённый взгляд на кота, а тот изобразил жутковатую, извиняющуюся улыбку.

— Ты хоть знаешь, куда идёшь? — ныл Баюн. — А мы точно не заблудимся?

Марена шагала босиком. Сапоги болтались на поясе, пальцы ног ощупывали голые холодные корни вековых дубов; проворной белкой она проскальзывала меж тесно растущих берёз, а то и взбиралась на деревья, высматривая путь.

— Про тебя не скажу, а я не заблужусь, — усмехнулась она, легко подныривая под тяжёлую ветку и на ходу срывая каштаны. Коричневые, блестящие. Раскусила, прожевала маслянисто-ореховую мякоть и улыбнулась Баюну.

— А может, я и вовсе не вернусь. Зачем мне к ним возвращаться?

— Это была бы хорошая мысль, кабы Кощей твоей крови не пробовал.

— А если пробовал?

— Тогда из-под земли достанет.

Марена сердито сплюнула скорлупу, лихо отогнула ветку, и та, распрямившись, звонко врезала коту по толстому заду.

— Ай! Я-то тут при чём! А Кощею веткой — страшно, а я, значит, безобидный? А я не безобидный! Вот что ты про меня слышала?

— Ну прости, пухляш. Проснулась я всего пару вёсен назад, о тебе меньше всего наслышана.

Кот потоптался на её плечах и заглянул в лицо лукаво, даже плотоядно улыбнулся:

— Совсем-совсем ничего не слышала? А про папоротник?

— Что про папоротник?

— Что в ночь, когда он цветёт, я обращаюсь в прекрасного юношу, и та, что взглянет на меня, навсегда потеряет голову и пойдёт за мной, куда бы ни позвал.

— А дальше что?

— Что дальше? — кот почесал лапой за ухом. — Так далеко я ещё не заходил.

— Ну вот, предположим, ты позвал её, вы пришли… куда? В пещеру? Ты красивый, она тоже… И что потом?

— Фу! Бесстыдница! Блудница!

Марена захихикала.

— Ты сам мои мысли додумал, а развратница — я? Так ты у нас порядочный кот? А что ты с ними делаешь?

— Ем.

— Ешь? Вот так? Ам… — Марена откусила кусок каштана. — Прямо так и ешь?

Баюн поводил пушистыми бровями и начал вкрадчиво:

— Мареночка, солнышко, ты что, совсем ничего не знаешь про бессмертных? — он мазнул хвостом по её шее и вдруг охнул: — Что это?! Паук! Прямо на мне! Помогите! Спасите!

— Ну что ты горлопанишь? О… ядовитая царица! Самый редкий вид. Не шевелись — пойдёт на отвар.

— Она ползёт… Сними её! Умоляю, сними, я ещё так молод!

— Кстати, — Марена вытащила из-за пояса тот самый тесак, что ещё утром лежал под подушкой, и легонько пощекотала Баюново брюхо. — А ты меня-то откуда знаешь?

— Так это… ой, ой… кажется, сердце прихватило… умираю… спасите… лап уже не чую, хвост коченеет… земля близко… прабабку слышу, зовёт меня на небо, плачет… ты не скучай, Марена, душенька…

Марена ещё немного потыкала его толстое брюхо кончиком ножа и, не выдержав жалобного нытья, убрала клинок.

— Обманываете вы меня. Играете, — сказала она тихо. — Что-то вам, бессмертным, от меня надобно. Не знаю, кому ты служишь… Яга ли тебя ко мне соглядатаем приставила, или сам Кощей твоими глазами следит… Не знаю, зачем ты увязался, но ты забавный. Так и быть. Таскайся, надоедай. А предашь — я из тебя коврик сделаю.

Усы у Баюна обвисли, мордочка сделалась недовольной и жалостливой; он заурчал и потёрся о её щёку — виноватый, грустный.

— Ну… точно в лапти нассал, — ухмыльнулась Марена.

— Тьфу на тебя, — обиделся кот.

Так они углублялись в холодную мокрую чащу осеннего леса, и вскоре звуки охоты стихли за спиной.