Старый враг обитал в охотничьих владениях Гордея Грозного, или как того государя прозвали в народе — Иван Куркуль. Смешное прозвище царь получил от большой жадности и мужицкой простоты. Любил он выпить и посмешить подданных — чем нередко вызывал у Кощея чувство стойкой брезгливости, однако нет никого удобнее глупого и бестолкового правителя.

Кощей его презирал и нагло им пользовался, как и сейчас — Гордей уже должно быть забыл, что изначально охотничьи угодья от Талой пещеры до реки Славная принадлежали его предкам.

А может помнил, да не хотел связываться с Кощеем?

Да и как ему указывать, когда его породила сама Навь, и ни одна стрела, ни нож, ни топор не берет его?

И топить его враги пробовали, и сжигать, да все ему нипочём, живее всех живых!

Черная рать Кощея уже давно отвадила от этих лесов людей государевых, что любили здесь охотиться — бояре злились, но царь их не слышал. Нередко между дружиной Ярослава и ратью Кощея случались стычки до крови.

Но сегодня у Кощея ни одна вошь не путалась под ногами и не досаждала бестолковыми нравоучениями.

И не потому, что Ярослав смирился…

Всё проще не бывает — Ярослав и его люди ищут какую-то знахарку.

Этот хитрый слизняк пытается втереться в доверие государя, ведь дочь Гордея Грозного — больна, что даже жаль. Она умна не по годам. Впрочем, от нее и хлопот много, даже девочкой путалась под ногами. Кощей хотел было на ней жениться, дабы наконец-то приструнить надоедливую девицу, хотя и был уже женат…

Впрочем, что сейчас об этом?

От Василисы он мог и избавиться, но хотел воспитать, научить уму-разуму, чтобы наконец-то осознала — без Кощея царство сгинет, а на ее батюшку не стоит рассчитывать.

Он — дурак!

Кощей уже порядком охаживал и папашу, и девицу, когда царица его опередила — эта худосочная, прыткая гадюка, мачеха, а не мать, уговорила мужа отдать дочь придворному звездочету Елисею Омелову, что был сынком боярина Омелова, очередного лизоблюда при царице.

После долгого путешествия за море он вернулся и узнал, что Василиса обвенчалась с Елисеем.

Впрочем, с тех пор царевна Кощею не мешала — хворала постоянно, что его вполне устраивало, а своя холостяцкая жизнь еще больше.

Кощей углублялся в лес. Одной неудачи на сегодня было предостаточно. Он был зол, но не слишком. Еще не вечер, и не утро завтрашнего дня. Он найдет ее, если она жива.

Но кто-то должен искупаться в гневе, который предназначался сбежавшей от него женщине.

Если бы не Яга, то она бы не убежала! Старая ведьма никогда не упустит случая напакостить ему! Верно, почуяла его добычу и, опережая время, кинулась поперек дороги, чтобы ее отнять.

Но оставила ли живой его любопытную находку?

Встретится ли он с ней снова?

Или может она уже варится в чреве старой ведьмы, мелко пережеванная и перетертая старыми зубами?

Пока Кощей был поглощен думами, Сибур, едва касаясь земли, нес его по лесу. Его грива и хвост, сотканные навью, сене-черным пламенем цеплялись за ветки — от коня тянуло могильным холодом, и даже черная рать Кощея боялась его.

Еще до того, как Кощей почуял старого врага, Сибур вынес его на поляну.

Волк ждал его.

Огромный, матерый волчища с огненной шкурой, что сгнила, свалялась и кусками слезала на землю — тысяча стрел застряли в нем, кое-где перья обломились, и наконечники глубоко вросли в мясо. Слепой и глухой от старости — он жил лишь благодаря нюху и духам леса, что нередко предупреждали его об опасности.

Пятушка подал своему господину стрелы, смоченные Кощеевой кровью, приговаривая:

— Не держите это в себе, ваше темнейшество… Дайте волю гневу!

Кощей приложил одну к тетиве, нацелился и подождал, пока старый враг почует его.

Рано.

Да начнется наша игра…

«Ты скучал без меня, мой старый друг?»

Волк повел носом, слегка вздрогнул, и припустил в лес, ломая ветви.

Сибур, не дожидаясь приказа, устремился следом.

Кощей был холоден и спокоен, как незамутненный пруд в ясную погоду. Лес расступался перед ним, будто все деревья разом научились бегать. Сибур несся, как выпущенный на волю смерч, и ничто не мешало его бегу, как дух, что способен пройти сквозь стены, плащ развивался тьмой за спиной Кощея.

Он выпускал стрелу за стрелой, что со свистом разрезали воздух, вонзаясь то в дерево, а то в толстую шкуру зверя. И видел перед собой голую женщину, что так же отчаянно бежала от него сквозь поле. Ее развивающиеся черные волосы, как река Полночь, такая темная от ила, что даже рук в воде не видно. Вот бы запутаться в них пальцами и заставить ее умолять о пощаде.

Как бы славно было поохотиться на нее!

Он бы пускал стрелы в…

Круглое плечо, мягкий изгиб талии, розовую ягодицу с родинкой, загнал бы стрелу между выступающими крыльями лопаток…

Кощей моргнул.

Волк, утыканный стрелами, продолжал бежать сквозь чащу.

Рать неслась по следам Кощея, и очень долго в лесу стоял страшный гул, точно рой птиц, ураганом летит сквозь сумрачные дебри.

Седьмая стрела пронзила бердо зверя и кровь струей хлынула в траву. Восьмая ударила в дерево, девятая глубоко в шею.

Десятая попала в грудь, когда волк прыгнул через овраг.

Но он не проронил ни звука, устремленный к единственному спасению для себя, пока наконец-то не перепрыгнул ручей и резко остановился. Оглянулся на своего преследователя. Бока в свалявшейся шерсти ходили ходуном, тяжелое, сиплое дыхание вырывалось из пасти. Сибур тут же замер под Кощеем. Он знал, что игра закончилась.

— Наша дружба длится вечно, — сказал Кощей, опуская лук.

Волк повел ушами и скрылся в чаще, унося на своей спине с десяток стрел.

А потом Сибур вынес Кощея к тропе.

Она ехала на коне с Ярославом, должно быть, верила в свою безопасность.

«Значит, старуха не сожрала тебя, ведьма?»

— Какая непостоянная женщина, — тихо прошептал Кощей и потянул повод, заставляя Сибура развернуться и скрыться в чаще.

Он уже предвкушал славную охоту.

Это был первый город, который Марена увидела с пробуждения на болотах.

Каменная столица — Навийград на реке Славной, сердце Навийского царства.

Город окружал ров с ржавыми кольями и зубчатая стена из чёрных камней. Такая тёмная и неприступная, что казалось даже муха не пролетит — ни над стражниками с копьями, ни сквозь ворота с решёткой.

Люди в красных и чёрных кафтанах, с пищалями, копьями и бердышами, вездесущи: ходят по стене, под стеной, проверяют въезжающих — ворошат сено, заглядывают в бочки. Будто каждый день ждут войны.

А по всей стене — бойницы, смотровые башни и сушёные головы, вокруг которых вьются тучи воронов. Этот город явно не ждал гостей.

«Впечатляет!»

— Чьи это головы, ваше сияние?

Усмешка тронула губы Ярослава, словно Марена забавляла его.

— Врагов. Кощей лично рубил их, — кажется, в его голосе послышалась зависть.

— Ах! — ужаснулась Марена.

« Черт… И здесь Кощей!»

— Как же вы женщины впечатлительны, — засмеялся Ярослав.

Он проехал мимо поклонившихся стражников. Те удивленно таращились на Марену, даже рты раззявили. А она на них. Хоть и была на коне с князем, но вдруг им что-то не понравится?

На всякий случай вздернула подбородок повыше — вот как Ярослав и презрительно на них посмотрела.

Но если им что-то и не понравилось, они предпочли оставить это при себе.

Конь въехал в подстенный сумрак.

— Не бойся, Весена. Мы, навийцы, — мирные люди, только врагов нужно держать в узде, — продолжал Ярослав.

Она улыбнулась князю через плечо, но как только отвела взгляд — лицо потухло.

«Весена… Имя хуже не придумаешь, слюнявое какое-то. А на ней смотрится, как ромашка среди кладбища. Что ж ей теперь его носить, как чужой кафтан?»

Долго ехали в полумраке. Слабый свет лился сверху сквозь решётку. Странно: вся стена каменная, а над головой решётка.