Она пробила шестом слой торфа и вытащить назад не смогла. Дёрнула раз, другой, нарочито громко охнув. Мальчишки притихли, как воробышки. А когда шест она всё-таки вырвала «из цепких лап», то был переломан пополам.

До самой деревни мальчишки молчали, хоть и были не из пугливых. Марена этому радовалась — детскую болтовню она любила не больше прокисших щей. Да и шест она сломала нарочно — просто их болтовня ей надоела.

Но что же такое она видела в тумане? Ведь правда видела. И не морок это был. Морок таких звуков не издаёт.

***

Весь утонула в сизой дымке тумана — такой плотной, что печных труб не видно. Марена шла по тропинке, мокрый подол рубахи бил по щиколоткам.

«Вымочила, глупая! Вот когда теперь высохнет?»

Мальчишки бежали впереди, указывая дорогу.

Вдруг в тумане проступили очертания фигуры: не то человека, не то духа, с острой шапкой на голове. Марена не успела окликнуть, а мальчишки не заметили — просочились сквозь силуэт.

Послышался перезвон колокольчиков, будто вода капает на железо. Мерзко хохотнув, кто-то тихо запел:

— Трынки, трынки, три полтинки! Сколько браженьки ни пити — всем вам мёртвенькими быти!

Марена сжала обломок ветки обеими руками и, замахнувшись, крикнула:

— Эй! А ну выходи!

Эхо её голоса раскатилось над Весью. Где-то громко заголосил петух — истерично и надрывно, точно испугался, что проспал.

Мальчишки остановились, тоже впились глазами в туман, но, кажется, ничего не видели.

Марена опустила ветку, нашарила одной рукой в кармане кулёк, шагнула ближе. Прислушалась… Куда ветер дует? А потом, резко развернув кулёк на уровне лица, дунула.

В тумане закашляли. Ей навстречу шагнул тучный староста и шапкой утёр покрасневшее лицо.

— С ума сошла, ведьма? Чем ты в меня дунула? Всё лицо горит и чешется.

— Порошочек у меня есть. Вот им и дунула. Чего ты там лазаешь, Еремей Игнатыч? Пугаешь людей?

— А я что виноват, что туман такой — рук не видно? Я по делам шёл… С харей-то теперь что делать?

— Жить будешь. Пройдёт. Особенно если ко мне со спины больше не будешь подкрадываться… И петь. Ты чего такие странные песни поёшь, Еремей Игнатыч? Весёленький уже с утра?

— С вечера ещё! — рявкнул староста. — Ты что, ведьма, совсем уже? Какие песни? У меня вон кто-то с утра пораньше двух поросей разорвал. Плохо ты границы наши стережёшь.

— Так я же лекарка, а не чучело огородное, чтобы хищников от вас отпугивать.

— А лучше бы хищников отпугивала. Тропинник мы и сами к ране приложить можем.

— Что ж ты прошлым летом меня к себе звал, потому что седмицу в портки…

— А ну цыц, раскудахталась!

Староста махнул на Марену рукой и пошёл прочь, костеря наглую ведьму, но уважительно и вполголоса. Туман тут же проглотил его.

«Каков а! Я их лечу, лечу! Но как неудобно-то вышло… Второй раз мне какая-то дурь мерещится! Или не мерещится?»

— Камышата, а вы песню тоже не слышали?

— Не, не слышали. Может собаки выли? А что это за порошочек у тебя такой? — поинтересовался светленький, сбив Марену с мысли.

— Толчёные кости мертвецов, помёт трёхголовой жабы, сушёные жуки… — начала было Марена.

— Ух ты! — в два голоса вскрикнули мальчишки, обратив к ней жадные взгляды.

«Вот и напугала. Да, зола это! Обычная зола, перемешанная с сухим толчёным хреном. Ну скажи им, побегут же всем подряд в лицо дуть… А потом расскажут, кто им такое насоветовал…»

Всю дорогу Марена пыталась объяснить мальчишкам, почему им такой порошочек не нужен, и пришла к тому, что нос у них позеленеет и непременно отвалится. Они ей поверили и сильно огорчились.

***

Дом выглядел богато: высокие стены из брёвен, тесовая крыша и даже окошко — одно, зато стеклянное. Стекло, верно, из Маршайской империи, привезли контрабандой люди, похожие на саранчу.

Марена плохо помнила жителей Веси по именам, будто никогда не собиралась здесь задерживаться. Знала только: здесь живёт торговец с женой. Вторые по важности после старосты.

В хижине пахло хлебом и смертью.

Марена ещё не вошла, а уже поняла: сосед нежилец. Но виду не подала, поклонилась хозяевам, они — ей. Мальчишки остались на улице — хозяйка выпроводила, сунув по сладкой плюшке.

Сама хозяйка, румяная, полная, в косынке, задвинула в печь подушку белого теста и кивнула на стол:

— Откушай с нами, Марена. А потом к Захару пойдёшь. Уже седмицу колодой лежит, ещё полежит.

— Благодарствую, хозяйка. Не голодна. Но с дороги умоюсь.

Хозяйка сердито вытерла руки о передник — отказ под одной крышей звучал оскорблением. Но какой спрос с ведьмы?

Хозяин сидел за столом — красномордый, хмурый, недобро глядел на Марену.

Пока она умывалась, хозяйка заговорила:

— Ты не гляди, что Никифор насупился, он так беспокоится… Захар у нас живёт, помогает. Его жена умерла, вот мы к себе и взяли — не чужие ведь, один забор делим. Ты уж помоги, знахарка, не обидим. Есть тёлочка годовалая. Хочешь — живой бери, хочешь — мясом.

Щедро для маленькой Веси! Хозяин не простой: в столицу ездит, шкурами торгует — соболя, куницы, медведи, ягоды, шишки.

«Ах, корову бы… И любимица, и кормилица!»

Марена вытерла руки рушником и положила на скамейку. Подумала.

«Нет.»

Если бы она не жила с ними бок о бок, если бы не была им обязана жизнью и, возможно, рассудком — трудно представить, как бы она сохранила разум в одиночку среди болот, — то забрала бы их щедрый дар. А там — да гори оно синим пламенем, бежала бы с коровой куда глаза глядят. Где-нибудь да нашла бы приют.

Но кого она обманывает? Это пока только в мечтах! Ей и шагу страшно дальше Веси сделать.

И куда она побежит от людской обиды, когда сосед умрёт и весчане придут за ней? Некуда ей бежать. Дальше болот она ничего не видела.

Подождать надобно. Всему своё время. Корове — тоже. Лучше пусть парное молоко приносят. А ещё лучше — шишек мешок. Как раз настойку делать.

— Если вылечу — отплатите за добро. А нет… Мне ничего не надо.

— Если? — хозяин стукнул кулаком по столу. — Лечи, ведьма! Лучшего охотника за сто вёрст не сыскать. Проси что хочешь, но помоги!

«Вот это нехорошо… С такими людьми тяжело. Ничего не слышат.»

Марена молча прошла в дальнюю горницу.

Увиденное не удивило. Захар лежал на лавке, укрытый тулупом до подбородка. Борода свалялась в колтуны, на губах запеклась слюна. Едва дышит. Нога — буро-сизая — на подушке, и взгляда хватило, чтобы понять: раздавлена и отмирает.

Мужчина застонал, когда Марена коснулась его пылающего лба.

Не жар… Кипяток!

Она снова посмотрела на его ногу, нахмурилась. Поздно. Слишком поздно. В воздухе уже витал этот сладковатый душок смерти.

«Не спасу — хоть представление устрою.»

Марена медленно распустила волосы, убрала ленты в сумку. Достала две заветные склянки — выпросила у старосты, когда тот в порт за товаром ездил. Бережно открыла, влила половину в пересохший рот. Сначала одну, потом другую…

Он закряхтел, кадык скользнул под кожей.

Она вытащила можжевельник, полоснула лезвием выше запястья — там белело с десяток заживших порезов. Окропила иглы кровью, подожгла. Горница наполнилась смолистым дымом, что стремительно окутывал больного.

Хозяева застыли в дверях — заворожённые.

Мужчина метался, стонал.

Марена размахивала ветками, звала предков:

— Ушедшие, на одной земле жившие, обращаюсь к вам… Духи-родичи, покровители семьи, придите! Восстаньте, защитите от смерти! Как луна и солнце следуют друг за другом, как звёзды наполняют ночь, как зима укрывает осеннюю грязь — так и ты, родич, обереги своё дитя. Да будет так!

Дым заполнил комнату. Голос Марены звучал высоко и властно. Хозяева полуприсели, держась за стены, в потустороннем ужасе взирая на неё.

Она так старалась их впечатлить — лишь бы оставили на болотах, не прогнали.