— Оно, конечно, правильно: нужно понять, кто она, ваше бессмертие, это очень умный и хитрый план, — осторожно поддакнул Пятушка, — но как бы не померла в следующий раз. Еле живёхонькая лежит. Перепугалась несчастная такого страшилы — лица на ней не было.
Кощей повернулся и удивлённо посмотрел на слугу.
— Я же говорю: бесполезная и слабая, на один зуб. В следующий раз её сожрут, и она так и не оценит, сколько всего вы для неё сделали, — поправился Пятушка.
— Собачий сын! — прошипел Кощей. — Я что, по-твоему, глухой? За девицу заступаешься? Разжалобить меня вздумал? Что это на тебя нашло? Тебе её, что ли, жалко? Полюбилась? Она тебе полюбилась?
— Мне? — удивился Пятушка и, похромал через горницу, подбирая разбросанные вещи. — Так я же ради вас, ваше бессмертие. Угробите её раньше времени — расстроитесь. Да и как она мне может полюбиться, когда у меня одно плечо выше другого? Смеху ради.
Кощей фыркнул и промолчал.
Он думал, перебирая игральные кости в кулаке.
Пятушка просеменил на носочках туда-обратно, чтобы уложить в открытый короб одежду. Почему в хозяйских покоях не убрано? Ах, вот оно что… На полу — платье домотканое, а в нём человеческие кости, что в пыль пересохшие, и клубок светлых волос. Опять кого-то сожрал. От злости, что с Мареной так всё получилось?
— Это кого вы?
— Не знаю.
Да… С его аппетитом никакой прислугой не напасёшься!
— Думаете, она всерьёз может захотеть освободить Змея, ваше бессмертие?
— Думаю, она достаточно умна, чтобы перебрать в голове множество способов меня устранить. И этот тоже. Я надеюсь, что увиденного ей хватило. Иначе эта дура наворотит таких дел… — Кощей взглянул на чёрное кольцо на пальце. — Я потерял много сил, пытаясь заточить его. Следующий раз может обернуться настоящей катастрофой для этих глупых людишек. Если я не справлюсь, он сожрёт всё царство.
— Что ещё она может сделать, ваше бессмертие?
— Очевидно, попытается меня отравить, — широко улыбнулся Кощей. — Я даже знаю чем.
***
Мррр…
Марена открыла глаза. Последний осенний луч светил ей точно в глаз, а огромная туша Баюна втаптывала её в кровать, порыкивая как медведь, выпуская когти. Едва успев ощутить её шевеление, Баюн взвыл:
— Пропадаешь где-то, домой еле живую приносят, а я от голода помираю. Мир не должен потерять меня. Я уникальное живое существо. И зачем вообще я с тобой связался?
— Я тебя не просила.
Марена попыталась залезть головой под подушку. На душе было скверно, словно Баюн туда нагадил и забыл закопать.
«В клетку меня бросил! Чуть не убил! Проклятый!»
Собственно, а чему она удивляется? Но почему же обида такая в груди засела, как будто чего-то другого от него ждала?
Улыбки его эти проклятые… Ещё и улыбался, когда на неё смотрел. Лживая гадина! Ничего в нём человеческого!
«Убью… Теперь точно убью!»
Значит, Ярослава окрутить? Да, пожалуйста. Только подпусти поближе — уж вцеплюсь тебе в глотку, Кощей! За всё спрошу!
— Лизь, лизь…
Шершавый язык прошелся по щеке. Марена замерла от удивления.
— Что ты делаешь, черт блохастый?
— Разве тебе не грустно? Успокаиваю.
Марена брезгливо спихнула его с себя и поднялась, и снова рухнула на кровать. Ящики раскрыты, туески по полу раскиданы, бочка опрокинута, а на полу лишь хвостик от селёдки. От птицы, что ей дали на седмицу, — одни перья по полу.
— Баюн?
— Я был голодный… — Он виновато стал загребать лапой перья под коврик, чихнул, оттого что одно прилипло к носу.
— И что я должна теперь есть?
— Ты подожди-подожди, Марена. Держи себя в руках, не нужно брать метлу. А тряпку-тряпку-то зачем? Ты ей недавно какие-то помои терла…
— А ты, значит, у нас брезгливая и утончённая натура! — Марена с метлой и тряпкой загоняла кота в угол. Он тут же перескочил у неё через голову.
— Так это всё они… Ты погляди, что они тебе дали! Рыба эта была никуда не годная, и курица тощая, а молоко вообще скисло!
— Ты и молоко сожрал!
— Вот какая ты! Жадная! Жестокая!
— А ну стой! Стой! Я тебе сейчас захлестну! — кричала Марена, с трудом поспевая за котом от слабости.
— Эй, Знахарка! — кто-то забарабанил ей в дверь. — Знахарка!
— Ну что?! — со злобным криком она открыла дверь.
Какой-то мужик в добротном кафтане сделал большие глаза от удивления, буркнул:
— Так это… тебя сказали позвать. Царевна, кажись, помирает.
На чёрную землю упал первый снег. Марена куталась в старую шаль, что ей ещё дала Дуняшка. Она бежала за посыльным, чуть ли не теряя лапти, что болтались на ноге, точно их на мужика плели.
Лошади в конюшне дышали паром.
В открытую дверь она заметила Кощея, что гладил тугие уши жеребёнка и точно с ним разговаривал.
Ах ты проклятый! Хоть бы тебя лошадь какая лягнула!
Дальше бежала, изо рта вырывались клубы пара.
На крыльце стоял Елисей. Лицо без единой кровинки, глаза аж темнотой от горя затопило.
— Весена…
— Потом, барин. Некогда.
Как очутилась в покоях Василисы — не помнила. А лекарей там… Тесно, как на базаре, ни вздохнуть. И потом, и луком, и перегаром воняет. И каждый норовит подлезть, хоть запястье пощупать.
— Я говорю — это сухотка. Вон какая бледная, одни косточки, — кричал какой-то высокий мужик с бородой. — Ничем ей уже не помочь. Зовите старшего жреца, пусть погребальный обряд делает.
— Да жаба её душит! — предположил другой старец. — Опия надо ей да пиявок, кровь пустим… И хлебом груди обложить.
— Молода для грудницы-то, молода совсем…
— Спасайте мою дочь! Дети собачьи! — вскричал государь. — Я вам покажу жабу! Вы мне скажите, что с дитем моим? Почему глаза не открывает? Я вас всех вздерну поутру, если она глаза не откроет!
Марена растолкала стариков, что брезгливо поджимали губы, сверху донизу её разглядывая.
— Гляди, прибежала, — зашептал кто-то. — Из-под Ярослава Владимировича сразу к Кощею, даже подол, поди, отряхнуть не успела.
Марена рукой на стариков махнула, как на псов брехливых. А потом заглянула в бледное лицо Василисы. Приложила руку к её губам. Дышит. Только лицо синее-синее, как у покойницы. Неужели опоздала?
— Где ты ходишь, знахарка? — обрушился на неё Гордей. — Твой отец говорил, ты лучшая! Что мёртвого поднимаешь! Вот отправлю ему твою голову в коробе, чтоб языком не молол!
— Отойдите все! — крикнула она. — Тут дохнуть нечем!
— Она говорит, что мы воняем!
— Вон пошли! — заорала Марена. — Не знаете, что делать, убирайтесь!
— Ты-то знаешь? Только и можешь, что по мужикам скакать! — бросил какой-то бородатый. — Кто сказал, что бабы хоть в чём-то разбираются?
— Уж разбираюсь в том, что зубы у тебя сгнили и что луком от тебя смердит так, что живой мёртвым ляжет.
— И правда смердит, Фёдор Смутьянович, — буркнул кто-то, — аж глаза слезятся.
— Иди, Фёдор, — сказал Гордей. — Иди отсюда.
— Лук от всех хворей помогает, — начал было Фёдор, но его никто не слушал, все с интересом следили за знахаркой. Один царь расхаживал по покоям туда и обратно, постукивая посохом, — вид у него был жалкий, ещё немного, и слёзы из глаз покатятся.
Марена уже распахнула ставни, развязала тугой ворот Василисы, а Фёдор Смутьянович перед тем, как выйти, так взглянул на неё, что Марена невольно подумала о том, что ещё врага нажила.
— Воды принесите!
Рябая служанка сунула ей в руки кувшин. Марена смочила тряпицу, протерла лицо и шею Василисы, похлопала царевну по щекам.
— Государыня… — позвала она. — Откройте глазки.
Нет, не обморок… Хуже.
Марена вытащила из кармана траву, что дала Озёрка, уже внаглую руками распихала стариков, чтобы не мешали.
Пусть стоят, сами потом из покоев ломанутся, как только духов увидят!
А что будет потом? Получится ли обряд? А если получится? Что с ней сделают?
Времени думать совсем не оставалось. Она разрезала запястье, на белую, уже чистую кожу лёг новый шрам. Марена окропила траву кровью и зажгла от свечи.
