— Сомневаюсь, что постороннему коту в доме будут рады. И там холодно… А у меня нет валенок.

— А мне все равно. Ступай! Я до сих не знаю, что мне делать с ребенком Василисы! А он сам не исчезнет!

Баюн глубоко обиженный засеменил к двери, оглянулся на Марену, ожидая, что она наконец-то растает и скажет возвращаться назад, но этого не произошло. Баюн упал у двери и снова заголосил:

— Замерзну! Околею! Как жить без меня будешь, блаженная?

Марена мысленно ругнулась, уже не чувствуя прежнего настроя, выгонять кота в холод, но ей действительно нужна была хоть какая-то помощь.

— Это правда очень важно. Пожалуйста, Баюн, — сказала она. — Я должна узнать, что происходит.

Он тяжко вздохнул и поднялся:

— Ничего без меня не делается… — и выскользнул в дверь, словно его и не было.

Как только Баюн ушел, Марена подняла половицу и открыл сундучок. Бережно перебрала письма. Все на месте. Открыла последнее и расплылась в глупой улыбке, которая тут же слетела и выражение ее лица стало задумчивым:

«Думаю о тебе, жар-птица. Все выдержу, лишь бы снова тебя увидеть…

А навь, как будто живьем съедает. Никогда такой стужи не чуял. Сколько прожил, а впервые от холода волосы встают дыбом. Но ты не переживай за меня. Я хоть и князь, а рос, как репей на сапоге папаши, чего я только не ломал — и руки, и ноги, а матушка меня крапивой била, говорила, не князь растет, а зверёныш бешеный… Вот потому, наверное, ты мне так сразу к сердцу пришлась, что тоже, как кошечка дикая.

Ты спрашивала про тварей, что нападают на поселки. Нет, все спокойно. Не переживай. Целый день слоняемся без дела, только носы морозим, а тварей так никаких и не видели…»

Врет или не врет?

Стал бы он рассказывать, если бы действительно на поселки твари какие-то нападали?

Марена вздохнула, бережно сложила письма в сундучок, и переложила его под другую половицу. И принялась наводить в избе порядок. Подняла шубу, что со злости зашвырнула под лавку и на пол упал осколок зеркала.

Ох…

Она то и забыла про него.

Марена села на корточки и взяла осколок. Зеркало, да зеркало. Ничего особенного. Может, Змей просто решил подарить ей осколок зеркала? Это у него такая манера извиняться? Впрочем, зеркала в Навийграде были на вес золота — подарок, конечно, приятный. Но что-то Марене подсказывало, что все не так просто с этим осколком. Она протерла его краем рубахи, и поверхность потеплела в ее пальцах. А вместо своего отражения она увидела лицо Змея. Охнула и уронила.

— Подними меня, танцовщица! — из зеркала раздался голос. — Поговорить с тобой хочу.

— Поговорить? Ты хотел меня сожрать? С какой стати я буду с тобой разговаривать?

— А с той, что думаю враг у нас с тобой общий.

— Сначала ты пытаешься меня сожрать, а потом пытаешься со мной разговаривать!

— Всему есть объяснения.

— Они меня не волнуют! Ты должно быть хочешь, чтобы я тебя отпустила? Ну уж нет!

Марена встала, и открыв дверь зашвырнула зеркало в ближайший сугроб.

— Вот там тебе самое место! — крикнула она.

Она не успела захлопнуть дверь, когда двор наполнился голосами. Это царские рыбаки вернулись с уловом. Сначала Марена хотела было вернуться в избу, но увиденное пригвоздило ее метровыми гвоздями к полу.

Мужики тащили по снегу какое-то существо. Пузыреобразное брюхо колыхалось, волосы замерзшей паклей прилипали к снегу.

— Экая тварь нам попалась! — усмехнулся один.

— Чучело сделаем! Гордей похвалит! — отозвался другой.

Марена бросилась по снегу, в одних лаптях, даже шаль не накинула. Едва не расшибла лоб об ворота.

На снегу, запутавшаяся в сеть, лежала ее старая знакомая. Озерка. Сомнений в том, что она мертва больше не оставалось.

— Я ее заберу, — сказала Марена.

Рыбак поскреб бороду, руки у него были красные, обмороженные, лицо обветренное, но красивое — одень такого в расшитый кафтан и от барина не отличишь.

— Чудная. Зачем тебе эта мертвая жаба?

Зачем? Она и сама не знала. Полусгнивший, полуразложившийся труп, в котором и Озерку узнать было практически невозможно. Не вернуть уже, не воскресить.

Но мысль, что где-то на грязном столе кто-то выпотрошит Озерку охотничьим ножом, а потом сделает из нее чучело, чтобы люди потешались и смеялись, поднималась внутри Марены такой волной негодования и ненависти, что во рту становилось кисло.

— Я… главная лекарка при дворце, и личная лекарка царевны Василисы. Я ее забираю. Ты смеешь мне перечить? Она мне нужна для… снадобий.

— Ух ты… Снадобья из этой жабы? Это какие? Яды что ли? И кто это такое выдумал? — рыбаки переглянулись. — Про сокольничих слышал, про стольничих, про ключников… одна даже бабой была, но, чтобы лекарка, да еще и главная.

— Мне сам Гордей Грозный дал этот титул. Я Весена, дочь Ротибора, — не уступая, крикнула Марена. — И пусть кто-то попробует меня не послушать!

— Дочь самого головореза… — рыбаки испуганно переглянулись. — Небось силу почуяла, что отец-то твой совсем рядом уже?

— Что? — Марена похолодела.

— Говорят Ротибор в Навийград собирается, чтобы на колени перед государем-батюшкой стать, и за все просить прощения.

— Когда собирается? — кровь отхлынула от лица Марены.

— Дорогие долги, стало быть, месяца два ему ехать, к весне будет.

Голова загудела. Марена даже холода не чувствовала, ей жарко стало, как в бане.

— Батюшка ваш едет, Весена Ротиборовна. Что ж вы в лице поменялись? — удивились рыбаки. — А жабу эту забирайте… не хватало еще проблем. Слишком громко кричите, стало быть, и правда особа важная.

— Положи ее рядом с избой, — глухим голосом приказала Марена.

О Ротиборе сейчас думать не стоило, слишком много всего… Еще немного, и она сойдет с ума.

Марена зашла в клеть, обежала взглядом инструменты и нашла серп.

Можно было, разжечь погребальный костей, но она боялась привлечь слишком много внимания. Рыбаки и так скоро всем разболтают, что она забрала у них тушу кикиморы для каких-то нужд.

Можно было попросить рыбаков, но как им объяснить зачем она закапывает болотную тварь вместо того, чтобы пустить ее на зелья?

Земля зимой все равно камень — об нее проще голову разбить. Сначала Марена расчистила ее от снега, а под снегом лед. С каждым ударом серпа, руки затекали от холода и усталости, а яма глубже не становилась.

На улице свистел ветер, небо затянуло темными тучами, и время от времени на землю оседал тонкий слой снега. Хотелось плакать от бессилия. После долгих усилий, удалось лишь немного нарушить поверхность, покрытую тонкой коркой льда.

Ветер шумел в ветвях и стучал ими друг о друга, в небе сгущались темные облака. Марена тяжело дышала от усталости. Бесполезно. Бессмысленно.

Она села на крыльцо, ощущая, как холод гуляет в ее теле, точно кровь застыла. Она смотрела на свои раскрасневшиеся руки, горели пальцы и щеки. Серп бликовал в свете луны.

Она потянула руку и коснулась тела Озерки — и нашла смерть, безвременье, холод и ничто потекло в нее, превращая гниения полуразложившегося тела в жилу.

Марена глубоко вздохнула, а когда отняла руку — тело старой знакомой осыпалось прахом и ветер легко подхватил ее, как хлопья снега. Понес над землей, закрутил снежным вихрем, точно душа вырвалась из клетки на свободу, и вместе ветром унеслась в небо.

Марена смотрела на землю, где еще недавно лежал распухшее, полусгнившее тело ее старой знакомой.

Ничего. Лишь прах, улетевший в небо. Она прикрыла глаза, но слез не было, лишь сухой жар в груди. Хотелось закричать, но даже на это она была не способна.

«Прощай. Теперь ты свободна. Там высоко души предков встретят тебя. Этот мир оказался слишком жесток для твоего доброго сердца…»

Марена быстро поднялась и вернулась в избу.

Бросила взгляд на свое отражение — бледная, как призрак, как снежный дух, что танцует в ледяных ветрах зимы. Каждый блик света подчеркивал ее необычно яркие глаза, точно искры, закрутившиеся в хороводе. Марена узнавала себя. Будто именно сейчас, она выглядела привычно, такой какой и должна быть. Пальцами разодрала ненавистные косы, распуская волосы, и улыбнулась себе какой-то безумной, хищной улыбкой. Сверкнули белые зубы, и она громко расхохоталась. Сила сводила ее с ума. Ее было немного, но достаточно, чтобы хоть на мгновение почувствовать силу.