Сергей Викентьевич развернул последний лист, и оба пилота длинно присвистнули:
— Это кто ж так ловко придумал?
— Они, поди, на мелкую «Пулю» рассчитывали?
Поручик Кижин, стратегически удалившийся по коридору, вернулся, вытягивая шею и пытаясь тоже заглянуть в документацию:
— А что такое, господа?
— А то, — сурово ответил ему первый пилот, — что если мы попытаемся опуститься в заданной точке, либо строения разнесём, либо дирижабль.
— И что же делать⁈
— Думать! — хмыкнул второй пилот, но первый всё же ответил подробнее, хоть и смотрел сурово:
— Со старшим отряда посоветуемся. Полтора часа на раздумья у нас ещё есть.
— А я…
— А вы, господин поручик, уже сделали всё, что могли.
СЛУЖБА У ВАС ТУТ ПОСТАВЛЕНА, КОНЕЧНО…
Городок Левин-Бжеский
25 января 1948 года, около часу ночи
Хотару
Городок стоял почти впритык к границе — каких-то полкилометра — разве это расстояние? Поэтому Хотару не очень удивилась, услышав от дежурного по заставе офицера, что начальник находится в городе и возвращаться на ночь не планирует.
А вот он, наверное, сильно удивился, что дежурку заволокло туманом, и зеркало с ним разговаривает. Тем более, что раньше зеркала в комнате не было.
— Посты проверь, — доверительно сказала ему Хотару, растворяясь, — скоро колонна беженцев пройдёт в сопровождении захваченной техники. Так предупреди там своих, чтоб не стреляли. Какой, говоришь, у начальника адрес?..
...
Спустя три минуты она летела в Левин-Бжеский, распушив хвосты и страшно довольная. Это была шалость, которая здорово прибавила ей энергии. Давненько не удавалось пошалить! Внести это себе в расписание, что ли?
...
По указанному адресу шла попойка. Во всяком случае, слышалось множество голосов, бряцанье на расстроенном фортепиано и характерные женские взвизгивания.
Остеклённая дверь на балконе второго этажа стояла полуотворена, и Хотару проникла через неё внутрь. Судя по полным пепельницам, расставленным на столах и подлокотниках по всей комнате, сюда регулярно выходили курить, а дверь оставили приоткрытой ради того, чтобы хоть часть висящего в комнате сизого дыма вышла на улицу.
Фыркнув, Хотару шагнула в коридор и осмотрелась. Высокие стеклянные двери в конце коридора стояли распахнуты настежь. Там пели, пили, хохотали — шла обычная гулянка. За некоторыми дверьми (тремя, если говорить точнее) ритмично скрипели кровати, сопровождая сие действо весьма характерными звуками.
— Ну, господа, уж это что-то на бардак похоже, — заметила Хотару вслух и повернула в другую сторону, полагая, что служебный кабинет должен находиться подальше от царства разгула.
Поочерёдно толкая двери в комнаты, она нашла его — и кабинет, и даже дежурящего у аппарата солдатика, клюющего носом. Он вскинулся было на скрип двери — и, естественно, ничего не увидел. Хотару же повела пальцами, погружая ненужного свидетеля в целительный сон.
На стене за столом, как полагается, висел портрет Андрея Фёдоровича[19]. На столе в беспорядке лежали сваленные бумаги.
Хотару подняла трубку и принялась набирать нужный номер, не понимая, что царапнуло её в обстановке. И тут до неё дошло! На портрете имелось несколько затёртых мест, словно кто-то изрисовал его, превращая государя в хулительный рисунок, а затем стирал свою мазню. Или, как вариант — чужую.
Трубка откликнулась не очень бодрым ночным голосом связиста, и Хотару принялась исполнять нудную процедуру: с помощью рядов циферок доказывать, что ты не олень. Она давно скинула невидимость — смысл её держать? В этом доме все увлечены… другими делами. Потом она подвинула себе начальническое кресло (стул был занят солдатиком, а топтаться у аппарата, пока шли согласования, ей надоело). Наконец на той стороне заговорил тот голос, который ей был нужен — Пётр Петрович Витгенштейн! И она так обрадовалась, что совсем немножко отвлеклась, успела только радостно сказать:
— Дядя Петя!..
— Ты ещё кто⁈ — взревел пьяный голос.
И Хотару — должно быть, от совершенной неожиданности (кроме того, она ведь тоже давно не спала) — вместо того, чтоб уйти в невидимость, накинула морок. Тот образ, который стоял перед глазами — портрет государя императора. Эффект это возымело совершенно неожиданный. Чётким силуэтом обрисованная в проёме дверей фигура кинулась к ней с воплем:
— Убью!!! От можа до можа[20]!!!
Хотару аж трубку выронила. И шарахнула летящего к ней с вытянутыми руками и растопыренными пальцами громилу огненным шаром между глаз. Подхватила болтающуюся трубку, в которой начальник Иркутского управления Третьего отделения, генерал-лейтенант Витгенштейн настойчиво и тревожно повторял: «Хотару!.. Хотару, ответь!..»
— Д-дядя Петя…
— Это кто там у тебя орал?
— Это… Я не знаю, у него теперь нет головы… А что такое «от можа до можа»?
— Та-а-ак… — не предвещающим ничего хорошего голосом протянул Петя. — Рассказывай!
— А можно я завтра расскажу? — жалобно попросила Хотару. — А то они там ждут уже. А приезжайте завтра в Брест, а? Поговорим.
— А что ты делаешь в Бресте?
— Я пока не в Бресте. Я только хочу. Я что звоню-то…
...
Когда Хотару с полнейшим воодушевлением неслась назад к заставе, она полагала, что всё сложилось наилучшим образом.
Глава 23
КАЖДЫЙ В СВОЮ СТОРОНУ
УШЛИ
Городок Левин-Бжеский, Германско-русская граница (польские области)
25 января 1948 года, около двух часов ночи
Аркадий
Допилили мы до условленной точки в спокойном темпе. Что меня до посинения радовало — генеральский шофёр даже в состоянии кадавра проявил себя весьма профессионально. Не зря я его с собой пол-Европы катал. Смело можно было его отправлять с колонной. Во всяком случае, это точно лучше, чем связывать Хотару руки вождением.
Кстати, о Хотару. Я вглядывался в ночную тьму, но всё было тщетно. Приграничный пункт выглядел так, как ему и положено было по штату — собранным и суровым. Ярко светили фонари, время от времени прохаживались солдаты, а тяжёлые пулемёты на вышках поводили туда-сюда носами. И тишина…
Немецкая сторона выглядела заброшенной и разграбленной. Верно, так оно и было.
И вот опять заскрёб меня червячок сомнения — не могли же с нашей стороны не видеть того, что здесь творилось? Не могли не сообщить по цепочке выше! И? Сообщили или нет? И если сообщили, то на каком звене той цепочки это сообщение волшебным образом исчезло? И могу ли я вообще называть тех людей, за которыми сейчас наблюдаю, нашими?
Пожалуй, нет. И доверять им не надо. Знаешь же: лучше перебдеть, чем недобдеть.
Воистину! Меня другое смущает: судя по всему, германская сторона тоже то ли не получила данных о нападении на приграничные гарнизоны и полицию городков, то ли не имеет пока ресурсов разбираться ещё и с этой проблемой?
Обе ситуации вероятны.
И я бы не стал удивляться, учитывая, что подавляющее большинство населения этих мест — такие же поляки, как и по ту сторону границы. После раздела Речи Посполитой никто их с земель не сгонял — ни кайзер, ни русский император.
А может, зря пожалели?
Вот и я начинаю так думать. Не зря ли?
Устав от ожидания и бездельного сидения, я прошёлся туда-сюда вдоль колонны, ещё раз проверил пленников — усыпил обоих нахрен наглухо, чтоб проснулись только в Бресте. С беженцами моими ещё раз переговорил, настрополил их, чтоб до самого Иркутска не расслаблялись, не разбегались в разные стороны и никому не доверяли. Вспомнил вдруг про ранец, о котором я позабыл совершенно! Ничего никому говорить не стал, Хотару дам поручение, так надёжнее. Где вот только она?
