Я осторожно вытянул фотоаппарат у него из рук, перевернул тыльной стороной. Действительно, в окошечке счётчика кадров виднелось число «12».

— Жить хочешь?

Он начал сглатывать с таким видом, словно сейчас упадёт в обморок. Да ёшкин хвост! На-ка ещё исцеления немножко…

— Повторю вопрос: ты хочешь жить?

— Да!

— О, такой уверенный тон мне нравится гораздо больше. В таком случае, вот моё условие: ты идёшь по этой площади и делаешь хорошие фото. Сколько кадров в плёнке?

— Т-тридцать шесть.

— Великолепно. Отснимешь плёнку до конца, затем я покупаю у тебя фотоаппарат вместе с плёнкой — и можешь гулять, куда тебе вздумается. Но если решишь надуть меня и сбежать, тебя догонит и порвёт на лоскуты вот эта милая девушка, — я показал на Хотару, принявшую свой обычный вид и левитирующую над площадью. — Мы договорились?

— Да-да, госп-подин! И не надо денег! Я так отдам!

— Мы же не бандиты, в конце концов, — поморщился я. — Приступай. Хотару, глянь, там на трибуне остался кто живой?

— В особенности господин Т.?

— В первую очередь — да. Есть у меня подозрение в особой живучести этой гниды.

И, можете себе представить, я угадал!

Сидел он, как я говорил, на самом почётном месте — наверху. И когда четвёртый ползун шарахнул по трибуне…

— Господин тамплиер вылетел с верхней скамейки ласточкой, — Хотару рассуждала, оглядываясь по сторонам и восстанавливая события, — и, как мы можем предполагать вон по тем отметкам, впилился в боковую стену ратуши — но дивным образом остался жив. После этого он вскочил и резво бросился бежать — и был прошит очередью из крупнокалиберного пулемёта поперёк тушки — но снова остался жить! Не иначе, великое благоволение небес!

Господин Т., похоже, прекрасно понимал русский, потому что заскрежетал зубами.

— Видишь, какие рвакли на мундире? — Хотару продолжала бесцеремонно рассматривать тамплиера и даже тыкать пальцем. — А тушка целая. Чудесное исцеление, не иначе, — усмехнулась она ехидно. — Потом он вскочил и побежал второй раз, но получил осколком под колено и больше уже никуда не бежит. А почему-у-у? — Она подцепила тамплиера за рукав и тряхнула его кистью: — Потому что оба артефакта настроены на автоматическое реагирование и уже разряжены!

Господин Т. сердито ощерился и вырвал руку.

— Но-но! — осадила его Хотару и вывернула ему пальцы, как ей было удобно.

— Кольца? — уточнил я.

— Естес-с-сно! Приберу к себе пока, — оба кольца исчезли из вида.

— Глянь ещё вон в той куче живых, там самые шишки сидели.

— Ага!

Я неприязненно смотрел на виновника многих бед Российской империи, тысяч людей и моих лично:

— Согласно конвенции о военнопленных, вы должны назвать мне своё имя.

— Плевать я хотел на жалкие законы низших людишек!

— Ах так? — Пнуть его хотелось неимоверно. Но я вдруг вспомнил, что надо бы мне ещё хотя бы немного вторую часть натуры нагрузить! Накинул шкуру, воткнул господину Т. коготь во второе колено и рявкнул: — ИМЯ! ЗВАНИЕ! ДОЛЖНОСТЬ!!!

Площадь огласил пронзительный вой.

— ТЫ МЕНЯ ПЛОХО ПОНЯЛ⁉ ИМЯ!!!

— Я скажу! Я всё скажу!!! Перестаньте!!!

Да, полевой экспресс-допрос — грязное и малоприятное дело. Впрочем, я не собирался докапываться до мелких подробностей — это его специально обученные люди распетрушат. Мне было важно знать — планировался ли второй этап этой дебильной акции (ну кроме масштабного тиражирования фото- и синема-материалов о том, как подданные Российской империи захватили кусок империи Германской). Убедившись, что господа тамплиеры рассчитывали далее на фантазию гордых польских панов, я попросил у Хотару зелени и погрузил его в глубокий целительный сон. Надеюсь, проснётся дядя уже в крепких объятиях русских дознавателей. Но руки-ноги на всякий случай стянул. Верёвками, позаимствованными у той же запасливой Хотару. Ну и вернув себе человеческий вид, само собой. Иначе ж неудобственно.

…

УБОРКА ПЛОЩАДИ

Полагаю, теперь уже бывшая «территория польской вольницы», город Ныса

24 января 1948 года, около часа пополудни

Аркадий

Закинув тамплиера для сохранности в ближайший ползун (велев кадаврам на всякий случай караулить его, чтоб не сбёг и не повредился), я принялся методично осматривать человеческую мешанину на предмет поднятия. И ничего, что они местами посечённые или без некоторых частей. И не с таким ещё материалом работать приходилось. Для поднятых сразу нашлось задание: те же кучи разбирать и тела в ряды выкладывать. А я уж буду смотреть — которые для поднятия подходящи, а которые уже всё, без вариантов. Заодно велел фотоаппараты и синемакамеру искать. Не хочу вражинам материал о себе оставлять, понимаете.

Вскоре у меня было уже четыре десятка кадавров, и дело на площади начало принимать вид бодрой муравьиной суеты.

В каше, оставшейся от раскуроченной трибуны, Хотару нашла полуживого дядьку в пиджаке с золотыми пуговицами и золотыми косами. В смысле — у пиджака были косы, не у дядьки. Крутила она его почти как куклу. Дядьку, а не пиджак.

Тьфу! Кажись, пора снова к зелёнке обратиться, а то в башке эвон какие спирали закручиваются!

Хотару тем временем встряхнула находку и спросила меня:

— Подживлю?

— Давай я. У меня бурбулятор немножко зелени наперегонял. А то опять ум за разум заезжает.

— Ну давай! — щедро согласилась она и развернула пациента поудобнее.

Правда, придя в себя, он решил, что с глузду съехал — мертвяки вокруг шарятся, девушка летает… Но мы его быстро убедили в действительности происходящего.

Оказалось, что нашли мы подвоеводу Глогувека (это не его имя, а название городишка, в котором он подвоеводил). В общих чертах его рассказ вполне совпадал с тем, что мы уже слышали от подвоеводы Глухолаз (или Глухолазов, будь они неладны?). И про сильно загодя появление лысого господина Т., и про подготовку к будущей войне, мундиры, оружие и прочее. И про то, что с первого же дня нападения коалиции на Германию в польских областях начались подогреваемые шляхтой волнения, выступления на площадях, агитация за «новый цивилизационный союз». И вербовали они простонародье по-быстрому — иначе бы откуда взяться такому количеству рядовых? Шляхтичи-то все поголовно записались сразу в офицеры. Ну и про переход границы отрядами в глухих местах в день переброски пограничных войск на фронт, естественно.

— Очень, очень хорошо рассказываешь! — похвалил подвоеводу я. — Лежи пока, припоминай ещё подробности. Чем больше вспомнишь, тем выше шанс наговорить на жизнь.

Золочёный пан немного скис. И ещё более скис, когда увидел, кто его будет охранять — поместил я его в ползуна. В другой, естественно, не в тот, в котором содержался тамплиер. Мне ж не интересно, чтоб они меж собой о показаниях сговорились или ещё о чём. Не ползуны, сами понимаете, а заговорщики.

Однозначно надо с зелёнкой поработать.

А ещё надо поспать. Сколько я за последние трое суток спал-то? Два часа? Ещё не так заговариваться начнёшь.

Кадавры нашли съёмочные аппараты, и я все их вручил Хотару. И отдельно тот, который отдал, трясясь, живой фотограф. Он получил оговорённую оплату (в виде золотой цепочки из закромов Хотару) и умчался с такой скоростью, что остановится, я думаю, только когда ноги перестанут его нести.

Остальные снимающие оказались ряжены в польскую форму, и были обнаружены безвозвратно мёртвыми. Один, впрочем, выглядел почти целым (некоторая перекошенность не в счёт), и я надеялся испытать его в качестве фотографа, как только найду новый аппарат, который мне не нужно будет сдавать особистам. По-моему, идея была вполне здравая. Ну не разучаются же кадавры-стрелки стрелять, правильно? Было бы удобно иметь своего личного кадавра-фотографа. Приодеть его только поприличнее, а то с таким попугаем рядом стыдно в люди выйти…