— А почему тогда здесь три?

— Одна находилась рядом с траекторией полёта неизвестного существа. И хоть на ней ничего не запечатлелось, но явно слышен шум крыльев. Изначально исходили из того, что это был летательный аппарат. Но после просмотра пришли в тупик, вот на нас и свалили это дело.

— А кто этот Иванов? — спросила Наташа. — Больше на псевдоним похоже.

— Так и есть, — ответил Михаил Петрович, — бывший журналист. Его отец более тридцати лет проработал в ПГУ на оперативной работе, вот Андропов и притянул его к себе.

Наташа поджала губы и кивнула.

— Артём, опусти шторы.

Михаил Петрович подошёл к уже установленному аппарату и вставил плёнку. Дождался, когда в комнате наступит полная темнота, и включил его.

— Радиус, который захватывает кинокамера, по месту имеет тридцать два метра. Время пролёта неизвестного — 0,4 секунды, и наши эксперты предполагают, что скорость животного — порядка 230–240 км/ч.

— Ого, — сказал Артём уважительно, — ничего себе.

На экране показались мотоциклисты и зрители. Камера стояла на месте и показывала холм, над которым участники соревнований взлетали и приземлялись с другой стороны. Неизвестное существо появилось внезапно и, прикрытое мотоциклистами, так же внезапно исчезло. Пауза тоже ничего не дала, потому как изображение полностью размыло.

— Это всё? — разочарованно проговорила Наташа. — Но ведь здесь вообще ничего невозможно разобрать.

Артём только присвистнул.

— А они не могут поработать с плёнкой, чтобы хоть как-то замедлить? — спросил Артём.

— Работают, но это не быстрый процесс.

— А разве ящеры или вообще кто-нибудь в состоянии летать на такой скорости? — сказала Наташа.

— Вот это нам и предстоит выяснить, — ответил Михаил Петрович. — Размах крыльев предполагается около пяти метров. Вероятно, пошло резко и быстро на снижение, сложило крылья, и потому скорость нереально большая.

— Так, может, орёл? — спросил Артём. — Он тоже, когда падает вниз, набирает приблизительно такую же скорость.

— Вот именно, — ответил Михаил Петрович, — когда падает. Объект же движется практически горизонтально, и орлы не бывают такими крупными.

— Ну и как мы сможем хоть что-то определить? — развела руками Наташа. — По плёнке ничего, то есть требуется перелопатить горы свидетельств и уже исходя из них приходить к каким-то выводам.

— Именно так, — подтвердил подполковник, — изучить и определить, с какими свидетелями есть смысл поработать. Это ваша епархия, Наталья Валерьевна, к тому же у вас всё равно есть незавершённое дело в Кишинёве.

Наташа вздохнула и потянула часть протоколов к себе. Пробежала глазами по первому и с удивлением глянула на Михаила Петровича.

— Огнедышащий дракон? Это ещё что? Он ещё и мотоциклы поджёг?

— Разумеется, он ничего не поджигал и пламя изо рта у него не летело. Но мы в известность ни наших учёных, ни зарубежных об этом ставить не будем. Пусть шатаются в поисках.

— То есть рептилию, которая плюётся огнём, можно полностью исключить? — резюмировала Наталья Валерьевна. — И кто это сделал? Уже установили?

— Фриц-Олоф Тунберг. Актёр озвучивания. Родился 21 мая 1925 года. В пятидесятых годах вёл радиопрограмму. Режиссёр. Прибыл вместе с оператором, который снимал соревнования, а Фриц собирался сделать репортаж. Это официальная версия.

— Немец? — спросила Наталья Валерьевна.

— Швед, — отозвался Михаил Петрович. — Взрослый человек, и вот такая диверсия.

— А зачем ему это понадобилось? — с интересом спросил Артём. — Он не понимал, что может попасться? Глупо как-то.

— Если бы не полёт неизвестного существа, оператор не развернулся следом, и никто так бы и не узнал, кто конкретно поджёг. И главное — он очень убедительно рассказывал об огнедышащем драконе.

— А зачем он это сделал? — спросила Наталья Валерьевна.

— Утверждает, что защитник экологии. Климатический активист. Но до того, как ему чуть ли не в лицо сунули этот кадр, упирался и руками и ногами: «Не я, и всё тут. Дракон огнедышащий».

Михаил Петрович вставил видеокассету в гнездо магнитофона и нажал клавишу «Пуск».

Илья Спиридонович явился с утра, весь заполошенный, из своей командировки и сразу кинулся тарабанить в мою дверь. Создалось впечатление, что начался как минимум пожар: я аж подпрыгнула на диване от неожиданности.

— Ева, к тебе можно войти? Ты проснулась? — громким голосом спросил он.

Не проснёшься тут от такого грохота.

— Нельзя, — заявила я, сладко потягиваясь, — я голая.

За дверью послышались возня и сопение.

— Илья, что случилось? — раздался встревоженный голос Прасковьи Дмитриевны. — Семь часов утра!

Я потянулась за стулом к своим часикам и, убедившись, что на самом деле только начало восьмого, нахмурилась. И вот какого чёрта? Легла только в начале второго — и на тебе.

— Всё в порядке, — ответил Илья Спиридонович, — просто мне нужно задать пару вопросов Еве по поводу вчерашнего происшествия.

— А что так громко? — спросила Прасковья Дмитриевна. — И почему у Евы? Вчера уже устроили разбирательство в школе, и Ева мне всё объяснила вечером. Пролетела какая-то большая птица, а кому-то показалось, что это дракон из сказки. Ну ты-то хоть в это не веришь?

За дверью наступила тишина. Вероятно, Илья Спиридонович обдумывал ответ, и в голову никак ничего не приходило. А я маме Бурундуковой, когда мы вернулись из школы, всё рассказала, в итоге сведя всё в шутку, и мы весело похохотали над ней.

А как это ещё назвать? В классе раздали всем листочки, в которых каждый написал о своём видении происшествия и обязался ничего никому не рассказывать об этом деле. Да ещё и родители подписались в тех же листочках. Филькина грамота!

В Крыму Михаил Петрович мне тоже подсунул на подпись подобную бумажку, но там хоть оформил красиво, с подписями и печатями, а то я не знала, как подобный документ выглядит.

А здесь, на листочках в клетку из обычной школьной тетрадки, одноклассники целые сочинения написали, разбавив их своим воображением.

Чтобы от меня отстали, я тоже накалякала пару строчек о том, что ничего не видела, ничего не знаю, а рассказы одноклассников считаю плодом больного воображения, и, разумеется, чтобы их не забрали в психушку, ни с кем обсуждать ничего не буду. А снизу пририсовала трёх обезьян, чтобы уж совсем было понятно даже заядлому тугодуму.

Степан поиграл желваками, несколько раз перечитывая мой пасквиль, но в итоге дал расписаться Прасковье Дмитриевне и спрятал листок в свою папку.

И это называется подписка о неразглашении? Только подтереться.

Я вместе с мамой уехала домой. Как ни странно, но Прасковья Дмитриевна без возражений устроилась на мотоцикле за моей спиной и легко перенесла поездку. Оказалось, она с отцом не один раз уже ездила, ещё по молодости, когда у них был «ИЖ».

Все остальные теперь вместе с родителями остались во дворе школы и устроили дебаты. Не обсуждать — вот так это и называется. Да они вышли из класса и забыли об этом.

— Разумеется, не верю, — сказал Илья Спиридонович таким голосом, что в его «разумеется» не слишком и верилось, — мне просто нужно задать ей пару вопросов и узнать её мнение.

Сообразив, что он от меня не отстанет, я уселась на диване, выловила ногами тапочки, встала, растягивая руки в разные стороны и громко зевая. Мог бы на пару часов позже приехать, и это ничего бы не изменило.

Я накинула халат и, затянув поясок, продефилировала в ванную.

Илья Спиридонович открыл рот, чтобы что-то спросить, но я, не обращая внимания на его потуги, затворила за собой дверь.

Без утреннего моциона всё равно не собиралась разговаривать. Не ёрзать же на табуретке, складывая коленки. А кроме этого, нужно было принять душ, заварить кофе, и вот только тогда, сделав глоток и зажмурившись от удовольствия, можно было выслушать, с чем Илья Спиридонович пожаловал, но никак не раньше.