Поставив на стол чашку, я села на табуретку и, уперевшись спиной в холодильник, закинула ногу на ногу. Полы халатика поползли в разные стороны, обнажив сначала колено, а потом и ножку до середины бедра. Я, убедившись, что дальше раскрыться мешает пуговица и выгляжу вполне пристойно, сделала глоток, зажмурилась, ещё один глоток и глянула на предков.

Прасковья Дмитриевна, нахмурив лицо, смотрела на мою обнаженную ножку, вероятно, решив, что выгляжу очень фривольно с её точки зрения. Илья Спиридонович тоже мазнул глазами и покраснел.

И что не так? Забыл, как нёс меня в мою комнату, когда его ладонь покоилась на попке? И ничего.

На всякий случай тоже бросила взгляд. Кроме того, что ножки Бурундуковой округлились за моё недолгое пребывание в этом теле и теперь выглядели вполне сексуально, ничего не изменилось.

Захотелось спросить, что их так насторожило, но в этот момент на улице забили в колокол, и громкий голос заорал:

— Мусор, выносим мусор!

Колокольчиком этот инструмент точно нельзя было назвать: сосуд размером с литровый бокал пива и здоровенным языком, который звонко колотил по стенкам. Как-то прошёл мимо меня шагах в десяти, так я едва не оглохла.

— Мусорная машина приехала, — констатировала Прасковья Дмитриевна и полезла на балкон за ведром.

— Ева, вынеси. — Она остановилась на пороге и внимательно осмотрела меня, после чего перевела взгляд на Илью Спиридоновича, который стоял в форме подполковника.

Зависла. Ева с мокрой головой и обнаженными ножками никак не могла отправиться с ведром на улицу, да и подполковнику милиции выносить мусор было бы несподручно.

Взгляд Прасковьи Дмитриевны заметался по кухне, и она, развернувшись, поставила мусорное ведро туда, откуда взяла. Сообразила, что она единственная, кто в данный момент может прогуляться.

— В среду вынесем, — сказала она и закрыла балконную дверь.

Правильное решение. И я совсем не понимала, почему за мусором нужно приезжать в такую рань. Если бы Илья Спиридонович меня не разбудил, то этот дядя со своим колокольчиком мой сон точно бы нарушил. Не в первый раз. Я понимаю: понедельник, но всё равно — какого черта?

— Мне нужно на работу, — заявила Прасковья Дмитриевна.

— Вот и иди, Паша, — сказал Илья Спиридонович. — Мне тоже нужно на работу, но прежде — задать Еве пару вопросов.

И он глянул на меня так, словно был точно уверен, что это у меня в шкафу живёт домашнее животное в виде огнедышащего дракона, а чтобы он не устроил дома пожар, я его выгуливаю по утрам. А возможно, мы даже вместе летаем.

— Что спросить? — поинтересовалась Прасковья Дмитриевна. — Спрашивай, я тоже должна знать.

Она опять включила ревнивую мамочку и принялась зыркать глазами с меня на любовника, словно мы только и ждали, когда же она наконец-то свалит на свою работу, чтобы кинуться в объятия друг друга.

— Просто хочу узнать, что было на мотокроссе вчера утром, раз уж Ева на нём присутствовала.

— Не-не-не, — тут же отбрыкалась я, — не присутствовала. Когда я подъехала, мотокросс уже закончился, и я вообще ничего не видела. Так что ничего не расскажу.

— Видишь? — злорадно проговорила Прасковья Дмитриевна. — А я тебе что сказала?

Илья Спиридонович скривился, но ничего не ответил. Махнул рукой и сказал:

— Ладно, — и, взглянув на Прасковью Дмитриевну, добавил: — Потом поговорим.

Словно с ней собирался продолжить разговор.

Они, толкаясь в коридоре, вышли в подъезд, и двери захлопнулись.

Но не успела я обрадоваться, что избавилась от нелепых вопросов, как в коридоре раздался дверной звонок.

На пороге оказалась счастливая Люся. Она глянула на меня, и довольная улыбка сползла с её лица.

— А почему ты ещё не одета? Уже почти восемь, а в восемь пятнадцать мы собираемся в школе.

— Мы — это кто? — спросила я и потопала обратно на кухню.

Люся раззуваться не стала, прошла в прихожую и оттуда заявила:

— Почти весь класс соберётся, мы идём в комитет комсомола. Ты забыла? Когда вечером заходила за транзистором, я ведь тебе говорила.

Я напрягла память. Что-то она действительно пыталась до меня донести, но её лопотание в тот момент совершенно не интересовало, тем более обсуждать несуществующего дракона.

— Я не помню, — честно призналась я, заваривая себе вторую чашку, — к тому же я ещё не завтракала. Собиралась сделать себе пару бутербродов, выпить кофе.

— Но ты ведь можешь поторопиться.

— А зачем? — спросила я, лишь бы занять подружку разговором.

— В комитет комсомола, — повторила она.

— Я уже поняла, — ответила я, — что нам нужно за каким-то лешим идти в комитет комсомола, а что там делать? Нам собираются выделить ещё одну бесплатную экскурсию?

— Какую экскурсию, Ева? Я тебе говорила. Вчера звонила Гольдман Марина. В комитете комсомола будут организованы добровольные комсомольские дружины в помощь правоохранительным органам для поисков гнезда.

Я едва не поперхнулась. Высунулась из-за косяка двери и спросила:

— Какого гнезда? Люся, ты что, пьяная?

— Как какого? — удивлённо спросила она. — Дракона. Марина сказала, что все парковые зоны города будут разбиты на сектора и мы должны будем осмотреть все верхушки деревьев. Учитывая, что дракон большой, то и гнездо должно быть огромным, и его легко можно будет отыскать.

— Люся, ты себя нормально чувствуешь? — спросила я, вернувшись к завтраку. — Ну ты сама себя слышишь? Разыскивать драконье гнездо. Если Гольдман ударилась где-то…

— Это не Гольдман, — перебила меня Люся. — Марина сказала, что это решила организовать Ольга Павловна.

— Ну, то, что англичанка ударилась, нисколько не сомневаюсь, — ответила я, — так мы ещё и под её чутким руководством будем искать гнездо. Ненормальная.

— Ева, — прошептала Люся.

— Что «Ева»? — спросила я. — Твои родители на это как посмотрели? А если дракон, когда вы приблизитесь к его гнезду, нападёт и спалит вас огнём? Про это уважаемая Ольга Павловна подумала?

— А с нами будут несколько милиционеров, — радостно ответила подружка, — и Гольдман сказала, что ей сказали: это не совсем дракон, а большая птица, и нападать среди деревьев она не сможет. У неё крылья очень большие, и она может летать только над деревьями.

Я надкусила бутерброд и, прожевав, сказала:

— Это, конечно, интересно, но я не пойду. Ходить где-то у чёрта на куличках и топтать ноги мне совершенно не хочется, так что я лучше дома посижу, тем более я не выспалась.

— Как не пойдёшь? — спросила Люся удивлённым голосом. — Но ты, как главная комсомольская активистка школы, не можешь не пойти.

— Я главная активистка? — я снова высунулась из-за косяка. — Это с какого перепуга я стала главной комсомольской активисткой? Ты сама говорила: есть Гольдман, есть Кряжева, ещё кто-то из параллельного класса. А при чём тут я?

— Так ты ведь Герой Советского Союза, — продолжила удивляться Люся. — Кто, если не ты? И у тебя значок комсомольский.

— У нас в классе, кроме тебя и Гольдман, никто не знает, — отмахнулась я, — так что «взвейтесь кострами» — и вперёд. Не забудьте построиться и по лесу в поисках драконьего гнезда ходить в колонну и с песней. Порадуете Ольгу Павловну.

— Все знают, — оторопело сказала Люся. — Гольдман вчера после собрания всем рассказала, и я подтвердила.

Я скривилась и, отвернувшись, снова отхватила зубами кусок от бутерброда.

Люся помолчала, ожидая ответа, но, так как я молчала, спросила:

— Так ты идёшь?

— Нет, Люся, я не иду. Не знаю, кто придумал этот бред с драконом, но я точно не пойду его разыскивать в дремучем лесу. Это что, новые «Новогодние приключения Маши и Вити»? Так до Нового года ещё далеко.

— Почему в дремучем? — переспросила Люся. — Мы в долинке будем искать. На третьем озере. Сказали, что он обязательно должен селиться около водоёма.

— Люся, блин, и какая связь? Птичка летала на Телецентре, а разыскивать будем на Ботанике.

— На Телецентре тоже будут искать, но там будут другие комсомольские дружины ходить, — пообещала подружка. — Я ведь сказала: все парковые зоны разбили на сектора, и нам досталось место в районе третьего озера.