Пока я восстанавливал дыхание на твёрдом краю, Рваный некоторое время лежал неподвижно, затем повернул голову и посмотрел в сторону плодов за болотом.

После этого его взгляд вернулся ко мне, и к плодам мы пошли уже длинным путём по сухому краю.

Через несколько недель перед другим подозрительным участком Рваный дошёл до кромки, остановился и не пошёл дальше. Он повернул голову в мою сторону, дождался, пока я проверю землю палкой, и только после этого двинулся следом.

Этого изменения поведения было достаточно; никакого более человеческого подтверждения я от него не ждал.

11

Годы после болота оказались спокойнее, и именно поэтому изменения группы стало легче замечать. Рубец сохранял уже третье копьё. Две взрослые самки таскали прямые палки на открытых переходах и иногда возвращались за ними после кормёжки. Молодой, который когда-то боялся проходить мимо меня на тропе, использовал знакомый жест, подзывая подростка к найденной воде, хотя меня поблизости не было.

Сложные вещи по-прежнему держались плохо. Если я на несколько дней переставал заниматься огнём, оставалась холодная зола. Каменный рабочий край привлекал внимание, но никто не воспроизводил последовательность сколов достаточно стабильно, чтобы считать это местной технологией. Смолу могли размять, понюхать или прилепить к палке после наблюдения за мной, однако связь между материалом, подготовкой поверхности, нагревом и креплением оставалась моей.

Лучше всего изменения были заметны в мелочах. Рубец однажды потерял копьё в густых кустах и вернулся искать его после того, как группа уже отошла на заметное расстояние. Он потратил несколько минут, нашёл древко и догнал остальных. Никто не заставлял его возвращаться; в другой день молодая самка отбросила палку ради еды, затем перед уходом снова подняла её.

В человеческом мире подобные действия не заслужили бы даже комментария. Здесь между «палка пригодилась» и «палка может пригодиться потом» помещались миллионы лет чужой истории.

Я всё равно не позволял себе считать результат вечным. Смерть двух особенно способных взрослых, несколько сытых поколений без серьёзных хищников или простой переход в местность, где длинная палка мешает больше, чем помогает, могли уничтожить привычку без всякой драмы. Я видел это слишком часто.

Но прямо сейчас копья существовали уже не только в моих руках, и большего вывода мне не требовалось.

Со старой группой мы встретились у узкого участка воды в конце сухого сезона. Я сначала узнал место, затем крупную самку с повреждённой кистью, которая родилась на несколько лет позже меня. Она стояла возле берега, выбирая мягкие побеги, подняла голову и долго смотрела в мою сторону. За ней появился взрослый самец, которому я когда-то делал одно из первых обожжённых копий. Оружия при нём уже не было.

Они узнали меня не все и не сразу. Несколько молодых вообще не могли помнить взрослого, исчезнувшего много лет назад; старшие задерживали взгляд, принюхивались и подходили ближе, после чего напряжение только усиливалось. Для них я выглядел знакомым телом, но пришёл вместе с чужой группой и двигался внутри неё как свой.

Воды к этому времени оставалось мало, а по обе стороны русла кормовые участки были вытоптаны, а удобный спуск к чистой части берега занимала наша группа. Старые родственники не собирались ждать, пока мы напьёмся и уйдём.

Рваный первым поднялся выше и начал угрожающую демонстрацию. Ему ответил крупный самец из моей прежней группы. Взрослые с обеих сторон подтянулись ближе, самки с детьми отступили, палки оказались в руках.

Я стоял между ними не буквально, а всего в нескольких шагах от Рубца, и видел знакомые морды по другую сторону воды. Среди них были самка с повреждённой кистью, старый самец с тёмной полосой шерсти на плече и молодая, которую когда-то приходилось отгонять от собственной сумки. Никакой внезапной истины о принадлежности не возникло. Одна группа была моим прошлым, в другой я прожил большую часть взрослой жизни.

Когда первый камень полетел с дальнего берега и ударил Рваного в плечо, он бросился вперёд. Следом почти одновременно сорвались остальные взрослые, и демонстрация за несколько секунд превратилась в свалку.

Когда новая группа рванулась к воде, я двинулся вместе с ней и уже не пытался оставаться между сторонами.

12

Во второй драке палок оказалось больше, чем в первой. Это не сделало происходящее организованнее: взрослые кричали, хватали друг друга, отскакивали от ударов, кто-то поскользнулся в мокрой грязи у воды, молодые метались по краю и иногда только мешали старшим. Но среди хаоса несколько раз мелькали действия, которых раньше почти не было.

Одна самка удерживала длинную палку перед собой и не бросила её после первого удара. Рваный, получив укус в предплечье, отступил, затем снова вернулся с тем же древком. Кто-то показал короткий знакомый жест, предупреждая о движении сбоку.

Рубец держался правее меня, и его копьё я узнавал даже издалека: тёмный обожжённый конец, неглубокая трещина ниже хвата, которую несколько дней назад я стянул волокном, и небольшая неровность там, где древко естественно изгибалось. Он уже дважды пытался колоть им противников, но оба раза те успевали отскочить.

Меня ударили палкой по плечу. Я ушёл в сторону, ткнул собственным копьём в ноги нападавшему и заставил его отступить к воде. Слева сцепились двое взрослых, пришлось обойти их, чтобы не оказаться между зубами. На несколько мгновений я потерял Рубца из виду.

Через несколько мгновений Рубец снова оказался совсем близко.

Я как раз вышел из-за двух старых родственников, с которыми только что обменялся ударами. Рубец находился сбоку, ниже по склону. Между нами не было никого. Резкое движение заставило его развернуться, и перед собой он увидел тело той же формы, что у противников вокруг.

Для индивидуального узнавания ему не хватило этих мгновений, и Рубец бросился именно на меня, приняв за одного из противников.

Раньше я смог бы уйти от широкого замаха, потому что палка сначала поднялась бы и выдала направление. Но теперь привычного широкого замаха не последовало: Рубец поставил конец перед собой, шагнул вперёд и толкнул древко обеими руками так, как я показывал ему сотни раз.

Острие вошло ниже рёбер, и боль пришла сразу, но сильнее неё первое мгновение ощущалось давление: древко продолжало толкать внутрь, пока я не схватил его обеими руками. Рубец дёрнул копьё назад и только тогда оказался достаточно близко, чтобы нормально увидеть моё лицо.

Узнав меня с близкого расстояния, Рубец остановился. Шерсть всё ещё стояла на плечах, рот оставался открыт после крика, одна рука держала оружие. Взгляд несколько раз метнулся от моего лица к копью. Потом свободная кисть сделала короткое движение, которым наша группа обычно останавливала знакомого рядом.

Я попытался ответить, но пальцы правой руки уже держали рану, а левая плохо слушалась. Рубец сделал шаг ко мне и тут же отскочил, когда сбоку налетел один из прежних родственников. Драка снова закрыла его телами.

Ноги перестали надёжно держать вес, и я опустился на колено, прижимая ладонь к ране. Кровь шла между пальцами быстрее, чем могла остановить любая трава, смола или давление, доступные в этом мире. Попытка вдохнуть глубже отозвалась резкой болью в боку. По опыту множества ранений мне не требовалось название повреждённого органа, чтобы понять направление дальнейших событий.

Неподалёку Рубец снова появился между дерущимися. На этот раз копьё держалось перед ним правильно. Он сделал короткий выпад в чужого самца, заставил того отступить и сохранил оружие в руках, не переходя к привычному удару сверху.

Взгляд снова и снова возвращался не к Рубцу целиком, а к положению его рук на древке и направлению острия.

Столько лет этот упрямый идиот размахивал хорошим копьём как дубиной. Я переставлял ему руки, показывал движение на кустах, останавливал после неудачных попыток, снова показывал. Потом была кошка, первый почти правильный выпад, новые ошибки, ещё несколько сезонов.