Ответ появился через несколько месяцев, когда естественно умерла старая самка из родни Счастья. Мы не трогали останки, пока родственники возвращались к ним, и только после разложения, когда интерес группы почти исчез, забрали череп и перенесли под небольшой скальный навес значительно выше ближайшей воды.

В глубине защищённой ниши построили нашу пирамидку. Череп разместили рядом так, чтобы невозможно было принять соседство за случайное, и теперь сообщение становилось значительно полнее: здесь был один из нас, а жил он в теле существа приблизительно такого вида.

Ни один не считал конструкцию вечной. Навес мог обрушиться, животное способно сдвинуть камни, осадок постепенно заполнит нишу, а сам череп через огромный промежуток времени исчезнет. Однако шанс найти такой знак всё равно был выше нуля, а после нескольких миллионов лет разлуки даже небольшое увеличение вероятности имело смысл.

Когда работа закончилась, Счастье долго смотрела на камни. Затем коснулась пирамидки, показала себя и наш условный знак поиска, смысл которого за годы стал достаточно точным: найди меня. Я ответил тем же и положил ладонь поверх её руки; никаких дополнительных обещаний не требовалось, потому что оба понимали, что выполнить их может оказаться невозможно.

После этого мы начали оставлять подобные знаки только там, где место казалось достаточно защищённым. Череп подходящего естественно умершего сородича находился далеко не всегда, поэтому часть пирамидок сообщала только о нашем присутствии, однако сама привычка постепенно закрепилась.

17

Красивые камни нашли в другом ручье. Один небольшой обломок оказался полупрозрачным и при повороте давал золотистый внутренний блеск, который сразу привлёк внимание. Счастье осмотрела находку, попробовала край и довольно быстро решила, что как рабочий материал она почти бесполезна.

Я всё равно положил камень в сумку, а на вопрос зачем пришлось признать очевидное: я не геммолог. За миллионы лет я научился хорошо различать сырьё для орудий, узнавал многие руды и достаточно уверенно работал с несколькими металлами, но красивый цвет и прозрачность не превращали меня в специалиста по любому минералу, который можно найти в ручье.

При этом человеческая память прекрасно сохраняла другое знание: некоторые редкие красивые камни когда-то стоили огромных денег просто потому, что цивилизация считала их ценными. Если когда-нибудь условия снова позволят воспользоваться человеческой экономикой, выбросить потенциально редкую находку сейчас было бы обидно.

Счастье показала, что камень может оказаться обычным мусором. Я полностью согласился и всё равно оставил, а через несколько дней нашёл ещё один, после чего она перестала всерьёз спорить и ограничилась пожатием плечами. Постепенно разговор перешёл к старым тайникам, и тогда выяснилось нечто значительно более интересное.

За прежние жизни мне попадалось самородное золото, которое даже без лаборатории трудно спутать после достаточного опыта. С медью дела шли сложнее, но я успел нагревать, ковать и плавить отдельные самородные куски, каждый раз снова упираясь не в отсутствие знания, а в отсутствие устойчивой технологической среды. Я прекрасно понимал преимущество бронзы перед чистой медью, но знание о сплаве мало помогает, когда нет подходящего источника олова, постоянных печей, сосудов и людей, способных воспроизводить процесс.

Часть потенциально ценных находок я просто прятал. За огромный промежуток времени таких тайников набрались тысячи: сухие трещины, гроты, защищённые ниши и места выше паводка, которые на момент жизни казались достаточно устойчивыми. Большинство наверняка исчезло задолго до нынешней эпохи, но отдельные могли сохраниться.

Счастье слушала рассказ с всё более странным выражением, затем показала собственные прежние жизни и повторила практически тот же набор действий. Я сначала решил, что неправильно понял, однако оказалось, что она независимо пришла к той же идее и тоже прятала потенциально ценные материалы на будущее.

Самое смешное выяснилось после сравнения опыта: оба успели оставить огромное количество тайников с камнями, которые, скорее всего, вообще ничего не стоили. После этого спор о каждой новой находке превратился в семейную традицию. Счастье называла особенно подозрительный экземпляр будущим мусором, я признавал вероятность и всё равно сохранял.

За нынешнюю жизнь мы постепенно собрали несколько десятков килограммов интересного материала, но никогда не носили всё сразу. Отдельные находки временно хранились ближе к маршрутам, а затем небольшими партиями переносились в сухие трещины или гроты выше уровня обычных паводков. Для ориентиров я использовал не отдельное дерево или камень, а форму долины, направление воды, крупные склоны и другие признаки, способные хотя бы теоретически пережить несколько поколений.

Счастье помогала выбирать часть мест и постоянно напоминала, что мы можем просто организовывать очень трудоёмкое складирование бесполезной породы. После истории с копьями у неё появился новый аргумент: когда-нибудь кто-нибудь найдёт все наши тайники и получит самое дорогое полено в истории, только сделанное из камня.

18

Годы постепенно превратили невероятность нашей встречи в повседневность. Старшие дети стали самостоятельными, дочь иногда уходила с другими членами группы на несколько дней, младший всё реже держался возле матери, а наши собственные движения стали настолько привычными друг для друга, что многие разговоры начинались без специального привлечения внимания.

Орудия тоже вошли в быт. У меня почти постоянно оставались копьё, нож, сумка, небольшой запас волокон и материалы, необходимые для поддержания или получения огня там, где условия позволяли. Счастье носила похожий набор, но её крепления обычно выдерживали дольше, что она никогда не забывала напоминать после очередного ремонта моего снаряжения.

Группа к этому времени спокойно относилась к нашим небольшим кострам. Некоторые взрослые научились подкладывать ветви, молодые охотно грелись, а отдельные особи иногда даже возвращали выпавший кусок топлива в огонь. Это всё ещё не было самостоятельной огневой культурой: никто последовательно не собирал запас, не защищал тление от дождя и не умел воспроизводить полный цикл без нас.

Раньше подобная медлительность раздражала бы меня сильнее. Теперь я видел разницу между привычкой пользоваться чужой системой и навыком, способным существовать независимо, поэтому перестал считать каждое удачное подражание историческим прорывом. Если группа когда-нибудь действительно удержит огонь сама, это станет ясно без моих объявлений.

Со Счастьем тоже не возникло идеального спокойствия. Она раздражалась, когда я рисковал ради хорошего камня, а я раздражался, когда она без спроса выбрасывала из сумки находку, которую считала бесполезной. Иногда спор продолжался настолько долго, что первоначальная причина уже не имела значения, и тогда приходилось отдельно признавать, что теперь мы ссоримся исключительно потому, что оба не хотим уступать.

При этом стоило одному задержаться, как второй начинал ждать. Мы по-прежнему проводили вечера рядом, занимались грумингом и разговаривали одной рукой, причём тема могла меняться от природы перерождений к потерянной палке за несколько движений. Некоторые человеческие вопросы, которые в первые годы казались самыми важными, постепенно уступили место обычной совместной жизни.

Смерть сына тоже не исчезла из неё. Иногда особенно длинная ветвь вызывала короткое воспоминание, иногда один из детей делал знакомое движение и оба на мгновение замолкали. Со временем боль перестала каждый раз разрушать день, но сам ребёнок не превратился в статистику прежних потерь.

Однажды младший перед открытым переходом сам выбрал длинную палку и понёс её впереди себя. Я сразу посмотрел на Счастье, а она уже смотрела на меня: оба вспомнили старшего брата ребёнка, который когда-то таскал палки просто потому, что любил их. Мы не стали ничего показывать младшему, и он продолжил путь, не понимая, почему родители несколько мгновений следят за ним с таким выражением.