Первый кусок потерял на переходе между ветвями, когда пришлось освободить обе руки. Второй заметил Короткий: он какое-то время шёл следом, терпеливо наблюдая за моей добычей, а потом дождался, когда я повис на одной руке, и откусил почти половину.

Я оттолкнул его, указал в сторону берега и позвал за собой. Короткий прошёл ещё немного, однако идея переносить съедобное подальше от места, где можно съесть его немедленно, явно не относилась к числу убедительных.

Несколько кусков всё же удалось донести. Я закопал их на разной высоте от воды и ушёл вместе с группой.

Вернуться получилось только через несколько недель. Первое место я нашёл по высохшему стеблю. Во втором вода успела размыть берег, третье кто-то раскопал. Я уже начал подозревать, что выбранный участок оказался хуже, чем казалось, когда заметил среди обычной растительности несколько молодых узких листьев.

Они росли там, где я оставил четвёртый кусок.

Я осторожно раздвинул мокрую землю и увидел старое корневище, от которого отходила свежая светлая ткань. Прикрыл его обратно, отошёл и почти сразу вернулся, хотя прекрасно понимал, что за эти несколько шагов ничего измениться не могло.

Сам принцип был мне известен. Радовало не открытие вегетативного размножения, а то, что впервые в этой жизни растение действительно выросло там, куда я его перенёс.

Следующие дни мне несколько раз хотелось проверить побег раньше, чем это имело какой-либо смысл. Когда группа снова оказалась возле воды, я первым направился к новому месту и ещё из кроны увидел, что листьев стало больше.

5

После этого я переносил корневища всякий раз, когда находилось подходящее место. Большая часть попыток не давала ничего: одни растения исчезали после подъёма воды, другие выкапывали животные, несколько просто погибали. Один участок, который два сезона выглядел особенно удачным, не пережил сухого периода. Я пришёл туда, когда вода уже отступила далеко от прежнего берега, листья полегли, а почва затвердела настолько, что палка едва входила в верхний слой.

Несколько корневищ ещё оставались в земле, и я долго ковырял одно из них, хотя достаточно быстро понял, что живых побегов нет. Можно было принести новые куски, но без воды они закончили бы так же. Я сидел возле высохшей полосы, ворошил твёрдую землю и впервые за долгое время пожалел, что человеческая память не может дополнить обезьяньи руки хотя бы лопатой, не говоря уже о канале или плотине.

Пришлось оставить место.

Другие посадки держались лучше. Я понемногу научился выбирать влажные участки, которые не заливало при первом подъёме воды, и вдоль привычных переходов появилось несколько новых зарослей. Когда плодов хватало, группа почти не обращала на них внимания; стоило хорошей пище закончиться, как к берегам начинали спускаться взрослые и молодые.

Короткий научился добывать корневища быстрее большинства. Он всё ещё копировал по-своему, иногда бросал палку и переходил на руки, но уже редко вырывал растение без разбора. Однажды я увидел, как он съел толстую часть, положил остаток в старую яму и прижал сверху мокрой землёй.

Я перестал жевать и ждал.

Короткий нашёл следующее растение, выкопал его и больше к первому не вернулся. Молодая особь рядом некоторое время следила за ним, затем повторила почти то же движение, хотя оставила свой кусок наполовину наружу.

На этот раз я не спустился исправлять.

Через несколько месяцев возле той ямы появились новые листья.

6

Сосредоточенная в одном месте пища заинтересовала не только нас. Вечерами среди стеблей всё чаще мелькали мелкие грызуны, а утром я находил погрызенные побеги и небольшие ходы в мягкой почве. Несколько раз пытался ловить особенно наглых, но быстро понял, что трачу больше сил, чем они съедают.

С настоящими вредителями мы познакомились после нескольких дней отсутствия на одном из лучших участков. Ещё с дерева я увидел поваленные стебли, а внизу обнаружилась широкая полоса перевёрнутой земли. Здесь я несколько лет переносил корневища, и теперь вместо знакомых мест оставались ямы, обломанные листья и разжёванные куски.

В зарослях впереди зашуршало, после чего из растений вышли три невысоких свинообразных зверя. Ничего домашнего в них не было: крепкие тела держались низко над землёй, вытянутые морды почти всё время работали в грязи, а у взрослого, повернувшегося ко мне боком, из пасти выступали зубы. Один зверь сунул морду под рыхлый пласт и вывернул корневище, второй сразу принялся его жевать.

Я узнал место, которое засаживал несколько сезонов, увидел рядом ещё одну пустую яму и схватил первую попавшуюся ветку настолько быстро, что бросок ушёл в землю. Зверь поднял голову и насторожился, однако вторая ветка уже попала ему по боку. Он резко отскочил с визгом, другой развернулся к нему, а третий прекратил рыть и уставился вверх.

Короткий уже спускался по соседнему стволу. Я указал на животных, и он, не нуждаясь в дополнительных объяснениях, ухватил короткий сучок. Бросок прошёл мимо головы, но ударился о землю достаточно близко, чтобы зверь снова отскочил.

Крики привлекли остальных. Молодые начали ломать ветки и сбрасывать их вниз, взрослые подходили ближе, тогда как самки с маленькими детёнышами оставались выше. Свинообразные отступили к краю заросли, однако один вскоре попытался вернуться и получил сучком по спине.

После этого они ушли.

Я спустился к разрушенному берегу и принялся собирать уцелевшие корневища. Короткий сначала съел найденный кусок, затем увидел, как я возвращаю живой конец в землю, и сделал то же со своим остатком.

Через несколько месяцев участок снова зарос. Звери тоже вернулись, только теперь группа встречала их раньше меня.

7

Отгонять чужаков сородичи научились гораздо быстрее, чем сохранять растения. Тут не нужно было ждать будущего: зверь появлялся возле знакомой еды, после него еды становилось меньше, а болезненно падающие сверху ветки заставляли его уходить. Несколько удобных сучьев я перестал сбрасывать с дерева над берегом, и Короткий быстро запомнил, где они лежат.

Мелкие свинообразные тоже привыкали к нам. Если крики начинались сразу, они чаще отходили ещё до первого попадания, хотя голод заставлял некоторых возвращаться позже. Со временем подобные встречи стали обычными, пока однажды Короткий не издал резкий крик и сам не полез вверх вместо того, чтобы хватать очередную ветку.

Следом поднялись несколько молодых. Одна самка прижала детёныша к животу и перебралась ближе к стволу. Из зарослей вышел зверь, которого сперва можно было принять за особенно крупного родственника наших обычных вредителей, но после того, как он показался целиком, сходство осталось лишь самым общим.

Меньшие свинообразные были достаточно лёгкими, чтобы шарахнуться от первого удачного броска. Этот двигался иначе. Спина поднималась заметно выше растительности, а морда не ковыряла землю, а сдвигала влажный грунт большими пластами. При повороте стали видны крупные клыки. Даже молодые, привыкшие гонять меньших зверей, держались выше обычного.

Короткий всё же начал спускаться, выбирая толстые опоры для повреждённой руки. Я показал ему вверх, и он задержался, не сводя глаз с животного.

Первую ветку бросил другой молодой. Она ударила крупного свина по спине; зверь резко поднял голову, отступил на полшага и некоторое время смотрел в крону, пока вокруг кричали и трясли ветви, а затем снова опустил морду к земле. Следующий сучок попал по боку, и на этот раз зверь развернулся к дереву.

Короткий замер на нижней ветви. Я повторил жест, требуя подняться, и только когда крупный свин направился прямо к стволу, Короткий наконец рванулся вверх. Повреждённая кисть соскользнула на первом же движении, тело качнулось, и я сам подался к нему, хотя с моей ветви ничем помочь не мог. Он успел перехватиться здоровой рукой и забрался выше прежде, чем зверь подошёл к основанию.

Тот постоял под деревом, тяжело втягивая воздух и следя за движением сверху, а потом вернулся к корневищам. Обычная тактика не работала: ветки раздражали его и заставляли отходить, но вскоре он возвращался и одним движением выворачивал столько земли, сколько меньшие звери раскапывали за несколько минут.