Мои дети выросли, видя камни рядом со скорлупой с самого раннего возраста. Один сын работал хорошо. Другой почти никогда не занимался этим сам и предпочитал мягкую пищу.

Дочь быстро поняла принцип, но терпения у нее хватало только на орехи, которые трескались после нескольких ударов; особенно твердые она бросала.

Никакого нового вида обезьян не возникло. Никто не стал внезапно умнее. Просто у следующего поколения был опыт, которого не было у предыдущего в детстве.

И это уже меняло из стартовую точку.

Я все чаще вспоминал Писклявого из прошлой показанной жизни. Он родился среди тревожных сигналов и никогда не знал мира, где каждый испуганный вопль означал примерно одно и то же.

Нынешняя молодежь росла среди побитых плит и оставленных рядом молотков. Для них камень, которым вскрывают твердую скорлупу, не был моим великим изобретением. Он просто был одной из вещей, которые иногда делают взрослые. Вот так, видимо, и выглядел настоящий успех прогрессора.

Когда твое достижение перестает кого-либо впечатлять.

19

Последний сухой сезон я переносил тяжело.

Далеко ходить не хотелось, суставы после ночи долго приходили в себя, а тонкие ветви, на которых молодые продолжали устраивать акробатику, я теперь обходил без малейшего стыда. Если первая жизнь научила меня бояться высоты, следующие — уважать последствия падения, то старость наконец добавила здравый смысл.

Я держался возле небольшого водотока, где даже в сухое время оставались ямы с водой и несколько деревьев давали жесткую пищу.

Именно там однажды услышал знакомый стук. Тук. Пауза. Еще один тук.

Я сначала решил, что неподалеку работает мой сын, но голос, раздавшийся следом, принадлежал другому молодому родственнику — внуку сестры, если я правильно восстановил местную родословную. Я никогда его специально не учил. Он сидел у широкой светло-серой плиты. Перед ним лежали три каменных ореха.

Молодой поднял небольшой булыжник, покрутил, ударил один раз и оставил.

Взял другой. Тот был крупнее, но после удара с края посыпались крошки. Парень осмотрел повреждение и отбросил его в сторону.

Третий камень оказался плотным, темным, округлым. Молодой поднял его обеими руками, устроил орех в небольшой впадине и начал работать.

Я смотрел и испытывал странное спокойствие.

Много лет назад Лапа выбрал незнакомый молоток на незнакомом месте, и тогда мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать разницу между использованием знакомого предмета и выбором по свойствам.

Этот даже не знал, что когда-то существовал мой первый округлый камень у темной плиты. Не знал Щербатую. Возможно, почти не помнил Лапу, если вообще встречал. И все равно перебирал камни.

Скорлупа треснула.

Молодой выковырял первую долю, съел, потом ударил снова. Кусочек светлого ядра выскочил из раскрывшейся половины и упал неподалеку от меня.

Я подполз ближе и поднял его.

Молодой посмотрел, но отнимать не стал. У него хватало своего.

Жевать мягкую жирную мякоть было легко.

Вокруг пахло пылью, водой из пересыхающего русла и терпкой кожурой каменных орехов. На другом берегу прошли две долговязые травоядные твари с маленькими костными выступами на головах. В кроне над нами перекликалась родня, а дальше кто-то коротко подал тот самый наземный сигнал, дошедший до этой жизни неизвестно откуда и неизвестно каким путем.

Я подумал о проконсулах из первой памятной жизни. О своих кривых первых гнездах, о палке, которую тело не позволяло бросить по-человечески, о природном огне, который каждый раз приходилось удерживать самому. Потом о другой группе, где Шустрый наконец заставил меня полезть наверх прежде, чем я увидел хищника.

Я всегда хотел слишком многого и слишком быстро.

Наверное, это осталось от человека.

Мне хотелось языка, огня по требованию, каменных ножей, копий, нормального жилья и вообще желательно немедленно перейти к сельскому хозяйству, санитарии и электричеству, минуя несколько миллионов лет скучных промежуточных стадий.

Мир каждый раз отвечал примерно одинаково. Сначала научи их хотя бы одному. Молодой родственник снова поднял камень. Ударил. Плита отозвалась глухим стуком, который я почувствовал даже через лежавшую под рукой землю.

Еще один каменный орех раскрылся. Я доел свою долю и устроился удобнее, потому что вставать уже не хотелось.

К вечеру стало прохладнее. Родня постепенно собиралась ближе к деревьям, молодые тащились на ночевки, матери подбирали детей. Меня несколько раз звали привычными звуками, но я не пошел. До ближайшего гнезда было не так далеко, просто тело впервые ясно сообщило, что расстояние больше не имеет значения.

Я остался возле плиты.

Молодой закончил работу, набил рот и ушел к остальным, оставив молоток рядом с расколотой скорлупой.

Когда вокруг стало тихо, я положил ладонь на этот камень. Ни особой формы, ни красивого острого края. Обычный темный булыжник, каких вокруг тысячи.

Именно поэтому все получилось. На его месте мог лежать другой.

Я прикрыл глаза и еще некоторое время чувствовал под пальцами шероховатую поверхность, а потом сил перестало хватать даже на это. Последним отчетливым ощущением оказался вкус жирного ядра во рту и слабая дрожь земли от удара другого камня где-то неподалеку, где кто-то из родни продолжал добывать себе ужин без всякой моей помощи.

Я улыбнулся, насколько позволили обезьяньи губы и в очередной раз умер. Но сейчас - почти счастливым.

Научная основа художественной реконструкции

Afropithecus turkanensis — крупный раннемиоценовый гоминоид, известный из хребта Лотидок к западу от современного озера Туркана в северной Кении. Два основных комплекса находок — Калодирр и Моруорот — относятся примерно к интервалу 17,5–16,8 млн лет назад. Моруорот, где найден детский экземпляр KNM-MO 26, расположен у начала этого интервала — около 17,5 млн лет назад. В той же области существовали и другие ранние гоминоиды, включая Turkanapithecus kalakolensis и Simiolus enjiessi, поэтому Afropithecus был частью разнообразного сообщества миоценовых приматов.

Лучше всего у Afropithecus изучены череп, челюсти и зубы. Посткраниальных костей значительно меньше, поэтому детально восстанавливать положение туловища, движения плеча, кисти или точную манеру лазания пока нельзя. Наиболее осторожная реконструкция предполагает крупного примата, значительная часть жизни которого была связана с древесной средой, без оснований приписывать ему специализированную брахиацию современных гиббонов или точную локомоторную модель какой-либо ныне живущей человекообразной обезьяны.

Особенно характерна зубная система. Моляры Afropithecus имели относительно толстую эмаль: микроскопические исследования показывают, что она была толще, чем у современных африканских человекообразных, хотя ранние оценки ее исключительной массивности позднее были уточнены. Формирование коронок исследованных вторых моляров занимало приблизительно 2,4–3,1 года. Толстая эмаль повышает устойчивость зубов к значительным и повторяющимся нагрузкам, но сама по себе не означает постоянного питания орехами. Более вероятна широкая стратегия, при которой в благоприятный сезон использовалась предпочитаемая пища, а при ее нехватке возрастала роль более жестких или твердых резервных ресурсов.

Изотопный анализ эмали Afropithecus позволил проследить изменения условий почти по неделям на протяжении примерно двух с половиной лет жизни отдельных животных. Он показывает выраженную сезонность: влажные периоды сменялись сухими, причем длительность и сила сухих сезонов заметно различались между годами. Изотопный сигнал отличался от одновременно живших наземных млекопитающих и согласуется с преимущественным получением воды и пищи из древесной растительности. Такая картина соответствует среде, где доступность и механические свойства растительных ресурсов менялись в течение года.