Я мало помнил о собственной человеческой жизни, но некоторые вещи всплывали неожиданно ясно. В частности, я точно знал, что любил читать про попаданцев — про тех, кто благодаря знаниям будущего и железной воле начинал толкать упирающееся человечество вперед.

Теперь я знал, что в тех книгах многое упрощали. Очень многое. Прогрессорство оказалось делом неблагодарным и долгим даже тогда, когда твои подопечные хотя бы понимают человеческую речь. Если начинаешь с обезьяны, которая только что потеряла твой лучший молоток, срок реализации проекта несколько увеличивается.

14

Старые места постепенно начинали выглядеть иначе.

Темная плита уже была вся в мелких выбоинах. В трещинах лежали остатки скорлупы, вокруг валялись несколько хорошо отполированных ударами камней. Новая площадка возле русла тоже покрылась светлыми отметинами.

Однажды я увидел там молодого родственника, которого почти никогда не замечал во время нашей работы. Он пришел один. Поковырялся среди старой скорлупы.

Поднял лежавший рядом камень, постучал им по поверхности без еды, бросил, потом нашел забытый орех и принялся повторять. Получалось плохо, но он пришел именно сюда.

Я некоторое время наблюдал и подумал, что даже пустое место иногда умеет объяснить, что здесь делали до тебя.

В XXI веке для этого существовали книги, фотографии, чертежи, инструкции, дорожные знаки и огромное количество людей, профессионально рассказывавших другим людям, как правильно пользоваться кофеваркой.

Здесь имелась выбитая каменная плита и куча скорлупы. Для начала сойдет.

Самым неожиданным пользователем оказалась Щербатая. Я пришел к темной плите ближе к вечеру и застал мать одну. Перед ней лежал каменный орех, в руках — старый округлый молоток. Она слабо ударила. Скорлупа осталась целой.

Щербатая переставила орех, снова взяла камень обеими руками и ударила еще раз. На третьей попытке добыча выскользнула, пришлось спуститься и подобрать. Я не вмешивался, она вернулась и продолжила. После нескольких ударов пошла трещина.

Щербатая подцепила ее пальцем, не смогла раскрыть, снова ударила и наконец добралась до содержимого и стала есть.

В молодости ей никакой камень не понадобился бы. Челюсти сделали бы ту же работу быстрее. Теперь внешний кусок породы возвращал старому телу часть утраченной способности. И это было, пожалуй, важнее всех моих попыток сделать нож.

В первой жизни проконсула я почти все время учился жить внутри ограничений тела. Оно не позволяло бросать палку так, как бросил бы человек, — приходилось искать другое движение. Не хватало точности — упрощать задачу. Не мог удобно переносить — приспосабливаться.

Теперь я впервые особенно ясно увидел обратную сторону. Не обязательно всегда подчиняться тому, что умеет тело. Иногда можно помочь ему камнем.

15

Щербатая прожила еще несколько сезонов.

Она стала медленнее, чаще оставалась возле удобных кормовых мест и все реже уходила далеко вместе с остальными. Я привык носить к ней часть найденной пищи, хотя человеческой обязанности заботиться о старой матери здесь никто не формулировал. Потом однажды утром она не поднялась. Не было красивой последней сцены. Ночью мы спали рядом, утром родня начала двигаться, а Щербатая осталась лежать на площадке. Я потрогал ее, толкнул сильнее и почти сразу понял, что произошло.

Остальные задержались ненадолго. Сестра матери подошла, понюхала, посидела рядом. Потом ушла за группой. Я просидел дольше, чем следовало.

За множество жизней смерть перестала быть загадкой, но привычной так и не стала. Особенно когда умирало существо, которое я знал с первого собственного вдоха.

В конце концов пришлось идти.

Через несколько дней я пришел к темной плите, принес два каменных ореха и машинально расколол оба. Первый съел, а второй отодвинул в сторону. Только потом вспомнил, что Щербатая больше не придет.

Пока я думал, половину ореха утащила молодая родственница. Жизнь очень быстро избавляла от сентиментальности и запасов еды.

К этому времени у меня самого уже была взрослая дочь, два младших сына, партнерша, с которой мы много лет держались рядом, и целая сеть родственников, чьи отношения я понимал значительно лучше, чем когда-то в первой жизни. Я знал, кто первым полезет в драку, кто предпочтет уйти, какая мать терпит возле детеныша чужих, а какая кусает за одно приближение.

Называть их «стадом» или «особями» мне давно не пришло бы в голову. Это была моя родня. Шумная, вороватая, иногда тупая, иногда неожиданно изобретательная. Примерно как люди, только без налоговой отчетности и теплых удобных туалетов.

16

Лапа вскоре ушел. Молодые самцы и раньше исчезали из наших групп, появлялись у соседей или пропадали совсем. В прошлой показанной жизни именно такие переходы, возможно, разносили тревожные крики дальше места, где я их когда-то закреплял.

Когда Лапа несколько дней не появился, я сначала решил, что он просто держится на другом краю кормового участка. Потом понял.

Мне было интересно, унес ли он с собой привычку к камням, но выяснить это было невозможно.

Через много месяцев возле воды я увидел чужую группу. Они держались на расстоянии, наши взрослые самцы шумели, и подходить ближе никто не собирался. Среди чужих мелькнул крупный молодой с движениями, показавшимися знакомыми.

Лапа или нет — не уверен. Я видел его всего несколько секунд.

Тогда снизу раздался наземный тревожный крик, сразу с двух сторон. И наши, и чужие полезли выше.

Под деревьями прошла знакомая широкоплечая хищная тварь с собачьей мордой.

Я сидел на ветке, смотрел на чужую группу и думал, что мне совершенно неизвестно, какие именно вещи путешествуют сейчас между этими деревьями.

Крик? Камни? Способ укладывать ветви на ночь? Или ничего из этого?

В человеческой истории распространение технологии можно было иногда проследить по книгам, товарам, документам и именам. Здесь культурная история состояла из существ, которые уходили в лес и не оставляли адреса.

Мне оставалось только наблюдать результаты, когда удавалось дожить до хотя бы самостоятельного передвижения.

17

С возрастом я стал хуже справляться с тем, ради чего когда-то начал всю историю.

Зуб заболел впервые после жесткого семени. Боль была резкой, глубокой, неприятно знакомой по человеческой памяти, хотя конкретных собственных зубных проблем из XXI века я вспомнить не мог.

Несколько дней жевал другой стороной. Потом стало легче. Через год повторилось. Еще позже один из коренных зубов начал реагировать даже на каменные орехи.

Я сидел с целой скорлупой во рту, осторожно увеличивал давление и вдруг понял, что дальше будет больнее, чем полученная пища того стоит.

На секунду перед глазами совершенно ясно возникла Щербатая: старая, сидящая на земле, перекладывающая такую же серо-бурую штуку с одной стороны челюсти на другую. Мир обладал довольно мерзким чувством юмора. Я поднял орех и понес его к ближайшей старой плите.

На месте лежало четыре камня. Один маленький, один слишком плоский, два подходящих. Я выбрал более округлый, положил добычу в углубление и ударил.

Трещина появилась со второго раза.

Содержимое было тем же — светлым, жирным, немного сладким. Только теперь я ел его не потому, что хотел испытать технологию и не потому, что кормил мать. Мне самому стало проще использовать камень, чем собственные зубы.

То, что когда-то компенсировало ее старость, теперь компенсировало мою. Я не стал произносить про себя никаких великих выводов. Просто расколол еще один.

18

Младшие к этому времени уже воспринимали рабочие точки так же естественно, как я в начале жизни воспринял гнезда.

Для Бугра, прожившего большую часть взрослой жизни до каменных орехов, удары всегда оставались странной привычкой некоторых родственников и удобным источником готовой пищи. Он состарился, потерял прежнюю власть, и последние годы уже никто особенно не боялся, когда он подходил к плите.