Через несколько минут панда лежала. Один мужчина получил неглубокий укус в кисть, ещё у двоих были ушибы. Никого не пришлось тащить с разорванным бедром, как после охоты Смерти.

Я не решил, что стал лучшим охотником. Смерть руководил гораздо большей системой, часто не знал заранее, кто окажется в конкретном секторе, и умел исправлять хаос лучше меня. Но сейчас решающими оказались именно люди, которых он когда-то оценивал ниже.

Тонкая первой нашла подходящий путь. Оглядыш раньше всех заметил срыв. Широкий удержал то, что другим было тяжело. Нетерпеливый Задира получил задачу, где его неспособность долго ждать перестала быть проблемой. Если бы я собрал просто четырнадцать «лучших», охота могла пройти хуже.

Вечером мясо делили на всех. Оглядыш не получил больше остальных только потому, что спас ситуацию, и Широкий тоже не получил особой доли за свою работу. Я сознательно не превращал полезность в право на большую постоянную долю, иначе специализация снова быстро стала бы статусной иерархией. Большому телу Широкого требовалось больше еды, кормящей женщине — тоже, ребёнку меньше. Равенство не означало одинаковый кусок на весах, которых у нас всё равно не было. Оно означало, что лучший охотник не становился владельцем добычи.

Внутри себя я однажды сформулировал это слишком знакомыми словами: от каждого по способностям — каждому поровну. Потом посмотрел на Широкого, который весил почти вдвое больше Светлой, и мысленно внёс необходимую поправку. Поровну в моём обществе всё-таки означало не умереть с голоду из-за низкого статуса, а не одинаковое количество мяса до последнего грамма. Если вспоминать знакомую мне формулу двадцатого века, слово «поровну» здесь всё равно приходилось понимать с поправкой на реальные потребности.

17

Почти десять лет мы расширяли и восстанавливали кормовые участки, но ни один сезон не давал основания считать новый способ надёжным раз и навсегда.

Часть участков погибла в первый же сезон. Другие пережили несколько лет и исчезли после паводка; клубни выкапывали свиньи, корневища уничтожали чужие Homo. Один особенно хороший участок мы потеряли из-за собственной ошибки: люди решили, что раз растений много, можно вытащить почти всё. Через год там осталось в несколько раз меньше пищи.

После этого правило «не брать всё» закреплялось значительно легче. Появились и драки за будущую еду. В первые годы защищать место, где сейчас почти нечего есть, большинству казалось странным. Потом чужая группа однажды выкопала корневища на участке, который должен был дать пищу через несколько месяцев. Когда мы вернулись, люди долго искали знакомые растения и почти ничего не нашли. Следующим летом Оглядыш заметил чужих возле другой посадки, и наши взрослые пошли туда быстрее, чем если бы речь шла о случайном кормовом месте. Мы дрались за еду, которой в тот день ещё не существовало.

Никто не формулировал право собственности и не обсуждал вложенный труд. Люди помнили, что работали здесь раньше, и уже знали по прошлым потерям: если чужие сейчас вытащат все корневища, позже на этом месте почти нечего будет выкапывать. Поэтому они начали защищать участки ещё до появления зрелой пищи. Внутренние конфликты при этом никуда не исчезли.

Один сильный мужчина несколько месяцев пытался собрать вокруг себя молодых и однажды отказался вернуть бронзовый наконечник после охоты, поэтому я забрал его силой. Через неделю он снова проверил границу и получил публичное наказание. Другой начал оттеснять слабых от общей пищи, пока несколько женщин не пожаловались, и мне пришлось вмешаться. Иногда хватало угрозы, иногда драки, один раз человека действительно пришлось убить: он ночью зарезал соперника, а потом попытался напасть на тех, кто пришёл его удерживать. Я не строил общество без насилия. Для нынешних людей такой задачи у меня не было.

Главное правило оставалось простым: недостаточная полезность не является причиной смерти. Опасное действие могло стать причиной наказания, самовольное убийство своего уже считалось нарушением общего порядка, а попытку присвоить бронзу остальные всё чаще пресекали сами. Сам факт, что ты хуже другого охотишься или медленнее учишься, не превращает тебя в мясо.

Каннибализм при этом спокойно существовал рядом с новыми нормами. В засушливый год умерла пожилая женщина, много лет помогавшая с детьми. Светлая просидела возле тела почти час, перебирая ей волосы, и плакала теми короткими звуками, которыми нынешнее тело выражало потерю. Потом взрослые разделали умершую. Светлая в первый день мясо не ела, на второй взяла небольшой кусок. Никто не видел здесь логического противоречия.

Я не пытался вводить запрет на человеческое мясо только потому, что такой запрет был привычен мне в XXI веке. Для нынешней группы гораздо важнее было различие между живым человеком, которого нельзя самовольно убить, и уже умершим телом во время нехватки пищи. Постепенно это правило начало соблюдаться и тогда, когда меня рядом не было.

Первый раз я убедился случайно. Ушёл с несколькими мужчинами проверить дальний участок и вернулся только вечером. Возле огня сидел молодой сильный самец с разбитой губой. Рядом лежал бронзовый наконечник, который он пытался присвоить после охоты. Мне не пришлось даже спрашивать долго. Мягкая показала, что мужчина отказался вернуть оружие, Широкий попытался забрать, началась драка, после чего ещё трое взрослых помогли прижать нарушителя. Наконечник вернули в общий запас до моего прихода. Никто не ждал судью.

Они не умели объяснить принцип словами и не обсуждали верховенство закона. Просто уже знали, что бронзу после охоты возвращают, а тот, кто пытается оставить, нарушает порядок всей группы. Следующий шаг оказался ещё важнее. Вскоре начался особенно засушливый год.

Ручьи ослабли, несколько влажных участков почти высохли, обычная дикая пища закончилась быстрее. Посадки помогали, но не спасали полностью. Около восьмидесяти человек вместе снова стали слишком тяжёлыми для одной территории. На этот раз я решился разделить группу.

Сначала на три части, позже на четыре. Каждая получила людей, которые хорошо знали разные кормовые районы, несколько хороших деревянных копий и ограниченное количество бронзы под ответственность взрослых, уже привыкших возвращать её. Я не мог находиться со всеми. Именно этого раньше боялся. Через несколько недель отряды начали возвращаться.

Не по моему личному приказу. Их тянули родственники, дети, привычные участки, огонь, оружие и память о том, что большая группа после плохого периода снова становится выгоднее. Один отряд пришёл на два дня позже, чем я ожидал, и я уже решил, что получил собственного независимого альфу. Потом показались люди, нагруженные корнями и мясом. Бронзовый наконечник они вернули первым делом, потому что тот взрослый, которому я его выдавал, боялся потерять вещь сильнее собственной руки. Следующая засуха повторила процесс. Люди разошлись и снова собрались. Тогда я впервые получил доказательство, что основные правила сохраняются и без моего постоянного контроля.

Дети, выросшие после отделения, принимали многое как данность. Задира помнил Смерть смутно, Светлая — ещё меньше, а для младшего было нормально, что бронзовое копьё получают на охоту и возвращают, что часть корневища надо оставить, что людей отправляют на разные задачи не только по силе и что после временного ухода отряд может снова прийти к общим участкам.

Через несколько лет у Задиры родился первый ребёнок. Я стал дедом в теле раннего Homo и обнаружил, что это не делает меня мудрее, зато очень хорошо напоминает о возрасте.

Окончательно традицию посадки я увидел в другом внуке, ребёнке Светлой. Мы были на небольшом участке после неудачного сезона. Еды мало, взрослые раздражены, хороший клубень сейчас стоил значительно больше, чем абстрактное будущее. Мальчишка выкопал растение сам, отломил съедобную часть, несколько секунд смотрел на остаток и вдавил его обратно во влажную землю. Ни я, ни Тонкая рядом не стояли. Он просто делал так, как видел всю жизнь, и именно самостоятельность действия была для меня достаточным результатом.