Молодой гамма уже шёл мимо меня на чужую женщину. Я ударил его древком в грудь и отбросил. Другой попытался обойти, получил по плечу. Третий оскалился на меня вместо чужаков. Ему пришлось ударить сильнее, по бедру, так что он упал и несколько секунд не мог подняться.

Я кричал, показывал запрет и оттеснял своих назад, пока чужаки наконец не поняли, что появилась возможность уйти. Женщины скрылись первыми, а мужчины отступали, продолжая бросать камни. Косолапый держал ладонь у кровавого рта и всё равно ушёл последним, дважды обернувшись на меня.

После их исчезновения моя группа не выглядела благодарной. Молодой, которого я ударил по бедру, хромал и сердито держался подальше. Несколько женщин продолжали смотреть туда, где скрылись чужаки, а Острая подошла ко мне, ткнула пальцем в их сторону, затем указала на рот и живот. Она не понимала, зачем я отпустил людей, которых группа уже считала доступной пищей.

Она не обвиняла меня в нарушении гуманистических принципов. Она обвиняла меня в том, что я испортил охоту. На следующий день еды оказалось мало. Ещё через день — тоже.

Знакомый участок корней был выкопан другой группой или животными. Плоды на нескольких деревьях закончились. Небольшую тушу, найденную утром, уже успели открыть гиены, и спорить с ними за остатки я не стал. Разделить людей на далёкие маленькие отряды пока было опасно: дети, хищники, чужие группы, невозможность удержать найденный большой ресурс. Сорок с лишним человек двигались вместе и выедали подходящее место быстрее, чем успевали найти следующее.

На третий голодный день двое подростков решили проблему самостоятельно. Шрам сидел в стороне и правил длинное древко. После побоев он уже почти восстановился, но двигался медленнее обычного. Подростки подошли с двух сторон, оба с обожжёнными копьями. Первый удар вошёл в спину. Шрам развернулся, успел схватить древко, второй ткнул в живот. Через несколько минут он лежал неподвижно. Я прибежал на крик слишком поздно.

Один из убийц стоял над телом, тяжело дышал и был совершенно счастлив. Он показал пищевой сигнал, ткнул в Шрама и снова повторил его; если переводить смысл на нормальный русский, подростки почти кричали друг другу: «Мясо, мы нашли мясо!» Для них это действительно было удачным решением сегодняшней хозяйственной проблемы.

И ведь, с их точки зрения, действительно нашли. Поэтому я наказал обоих подростков. Не за то, что после смерти Шрам станет едой. Даже собственное отвращение к каннибализму давно перестало быть тем, чем было в XXI веке. За миллионы лет человеческое тело слишком часто оказывалось просто ещё одной тушей после того, как человек уже умер. Сейчас группа была голодна, мясо свежее, выбрасывать его ради моральной идеи, которой окружающие не понимали и которую я сам уже не считал абсолютной, было бессмысленно. Нарушение состояло в другом. Два подростка самостоятельно решили, что живой член нашей группы должен перестать быть живым.

Их держали так же, как Шрама. Я бил прутьями меньше, но достаточно, чтобы связь запомнилась. Потом заставил обоих участвовать в разделке тела, хотя один неожиданно отказался от мяса и ушёл к воде. Второй подросток ел вместе с остальными.

Острая долго не подходила к Шраму. Она его не любила, особенно после покушения на меня, но всё время поглядывала на тело и резко отгоняла детей, если они подходили слишком близко. Мягкая посадила младших рядом с собой и не позволила им участвовать в разделке. Широкий, который часто работал со Шрамом после наказания, долго сидел в стороне, затем взял кусок бедра и ел, не глядя на остальных. На следующий день мы пришли к хорошему кормовому месту, и там уже жили чужие.

Их было меньше, но достаточно, чтобы драка получилась настоящей. Если бы я отступил, мои дети снова легли бы спать голодными. Задира уже второй день пытался жевать кору, которую раньше выплёвывал. Светлая почти перестала играть и держалась возле Мягкой. Я посмотрел на чужих детей, потом на своих и впервые за эту жизнь сознательно приказал вытеснить группу.

Мы не убивали тех, кто уходил. Не гнались ради мяса. Но бронза, численность и длинные копья сделали угрозу понятной. После короткой драки чужаки отступили от воды и ушли вдоль склона. Теперь голодать предстояло им.

Вечером я представил довольную усмешку Смерти и почти без усилий восстановил его возражение. Я отпустил одну группу, потому что не хотел убивать её ради еды, а через несколько дней силой отнял кормовой участок у другой, потому что голодали мои дети. Разница для меня существовала, но удобным моральным объяснением последствия для изгнанных не менялись.

14

Следующие месяцы не принесли красивого решения. Мы несколько раз уходили от чужих без боя, дважды отгоняли маленькие группы от воды, один раз потеряли молодого мужчину в драке за тушу. Убитых врагов после таких столкновений ели, а погибшего своего тоже разделали после того, как его женщина несколько часов не подпускала остальных и наконец сама ушла к детям. К нам начали присоединяться чужие.

Первым остался подросток, которого никто специально не приглашал. Несколько дней он держался на расстоянии, подбирал остатки возле места кормления и уходил, когда взрослые подходили. Потом Мягкая дала ему часть корня. На следующую ночь он спал на краю нашей стоянки. Через неделю уже таскал воду вместе с остальными.

Потом пришла молодая женщина с ребёнком. Она несколько раз появлялась возле наших участков, наблюдала, как люди едят, и каждый раз отступала, если Острая подходила слишком близко. Мягкая постепенно позволила ей сидеть среди женщин. В один из дней чужая просто не ушла. За год таких стало около десяти.

Они не выбирали общественную модель и не сравнивали мои правила с системой соседей. Они видели простые вещи: здесь чаще есть еда, дети выживают, огонь не исчезает после первой же ошибки, раненого не обязательно добьют, а человек, которого вчера могли считать чужим, сегодня ест рядом со всеми. Этого хватало, чтобы оставаться, и вслед за новыми людьми снова возникла старая проблема нехватки пищи.

Численность нашей группы продолжала расти. Старшие дети постепенно становились взрослыми. Одновременно в группе рождались новые дети. Хороший участок, которого хватало на сорок человек, не превращался автоматически в участок на шестьдесят только потому, что мы стали дружелюбнее. В один особенно плохой период я впервые поймал себя на расчёте, который раньше считал главным признаком Смерти.

У нас оставалось немного пищи. Широкий мог работать ещё весь день и действительно расходовал больше, Мягкая кормила младшего, а Оглядыш был худым, но именно он первым замечал опасность. Пожилая женщина почти не ходила далеко, зато удерживала возле себя пятерых детей, пока остальные собирали пищу. Молодой мужчина недавно повредил ногу и временно ничего не приносил. Я начал мысленно распределять, кому дать больше и кого группа переживёт легче. Потом дошёл до следующего вопроса: если положение не изменится, чья смерть нанесёт наименьший вред?

Я ушёл от костра и долго смотрел на людей, которых только что мысленно начал оценивать почти теми же критериями, что Смерть; никакой новой еды от этого, разумеется, не появилось.

Смерть был прав в одной части спора. Если пищи физически не хватает, добрые намерения не превращают десять порций в двадцать. Если ничего не решать, от голода будут умирать те, кому случайно досталось меньше пищи, кто заболел в неподходящий момент или оказался слабее именно сейчас; среди них с той же вероятностью может оказаться хороший мастер, способный ребёнок или человек, которого группа могла бы сохранить меньшими потерями. Искусственный отбор Смерти был чудовищным, но естественный отбор действительно ничего не планировал.

Я мог составить список почти так же, как он. Тогда впервые всерьёз возникла мысль разделить группу. Она казалась очевидной: несколько меньших отрядов выедают разные территории и меньше давят на один ресурс. Я отказался не из-за невозможности самой идеи, а потому что порядок пока существовал главным образом во мне.