Позже выяснилось, что Смерть встречал её в периоды, когда ещё не пришёл к нынешней идее. По его словам, тогда он просто искал объяснение нашим рождениям и пытался понять, можно ли остановить их. Счастье знала не больше. Она учила его языку потому, что любой человек в этом мире был для неё событием, ради которого стоило потратить годы. Мне хотелось спросить, что она сказала бы, увидев, во что он превратился. Я показал начало мысли, затем отказался. Ответ был очевиден и без жестов.

7

К разговору о каннибализме мы пришли после очередной остановки, когда двое молодых мужчин принесли руку Homo, оставшуюся от бойни. Один откусил кусок с предплечья, пожевал и почти сразу выплюнул жилу. Смерть сидел рядом и ел корни. Я указал на руку, затем на него и показал: ты учишь их убивать и есть таких же. Смерть посмотрел на меня с таким выражением, что я заранее почувствовал подвох. Потом показал вчерашнее прошлое, мою группу, мёртвых Homo и еду. Возразить коротко не получилось.

Пришлось разделить две ситуации. Мы нашли уже мёртвых. Не мы их убили. Тела всё равно достались бы гиенам, кошкам, птицам или другим гомининам. Съесть часть такого мяса означало использовать ресурс. Его группа сначала убивает живых, в том числе тех, кто убегает и уже не представляет опасности, а потом иногда ест трупы. Пища здесь не причина убийства. Смерть уточнил, что разницы для мёртвого всё равно нет. Я показал: разница есть для живого до смерти. Он долго смотрел на меня, затем спросил, почему меня вообще беспокоит мясо, если я сам считаю его пищей после смерти. Потому что дело было не в мясе, и это пришлось объяснять заново.

Я много раз жил в телах парантропов. Они могли есть животную пищу, и иногда ели, особенно при возможности или голоде. Но ни в одной из моих жизней такое тело не требовало постоянного мяса. Большое количество чаще вызывало неприятные ощущения, а искать корни, семена, стебли и другую привычную еду было проще. Нынешняя группа Смерти тоже показывала это каждый день: мясо лежало рядом, а большинство предпочитало растения.

Смерть согласился неожиданно легко. Потом показал, что нынешнее тело именно поэтому ему надоело. Он хотел снова родиться Homo, желательно в группе, где сможет есть мясо столько, сколько захочет. Я сначала решил, что это шутка. Потом понял, что нет. — Да, ради этого точно стоит умереть, — сказал я вслух.

Он вопросительно посмотрел на меня, и мне пришлось ещё минуту объяснять сарказм жестами. В результате Смерть понял не столько фразу, сколько моё отношение, и остался доволен.

8

Его настоящую цель я понял только после нескольких таких разговоров. Сначала я думал, что Смерть просто получает удовольствие от насилия и придумал себе имя под характер. Потом я заметил несоответствие: он не искал драки с каждым встречным животным, не бил собственных женщин без причины и не убивал молодых самцов только потому, что мог. Внутри группы его жестокость подчинялась понятной задаче: претендента он убивал после вызова, неповиновение наказывал, а опасность устранял. Избыточное насилие появлялось именно при встрече с другими гомининами. Я спросил прямо: зачем уничтожать всех в чужой группе, если после победы можно просто прогнать?

Смерть начал отвечать, но привычных жестов быстро перестало хватать для объяснения. Он показал себя, смерть, новое рождение, снова смерть, снова рождение. Эту часть я понял, но затем он добавил большое количество других гоминин, будущее и отрицание. Я решил, что он боится однажды родиться среди врагов. Смерть раздражённо повторил всё сначала.

На второй попытке мне показалось, что он хочет уничтожить конкретный вид. На третьей он добавил знаки далёкого пространства, разных групп и повторяющегося рождения. Только тогда смысл стал достаточно ясным, чтобы я несколько секунд смотрел на него, ожидая, что где-то ошибся. Он хотел уничтожить всех гоминин без исключения.

Пока существует хотя бы один вид гоминин, в котором после смерти может начаться следующая жизнь, он считает новое рождение возможным. Если таких существ не останется, новое тело не появится. Тогда, по его убеждению, закончится и он сам.

Смерть использовал старые человеческие понятия. «Колесо сансары» пришлось собирать из последовательности повторений, круга и прежней жизни. «Нирвану» он сначала попытался обозначить отдельным жестом, но я его не знал, поэтому пришлось объяснять как прекращение всех будущих рождений. Он не утверждал, что помнит религиозные тексты или считает себя буддистом. Ему просто нравились слова из человеческого мира, которыми было удобно описывать собственный бред. Моё мнение о его замысле оказалось передать гораздо проще: жестов для плохой, опасной и бессмысленной идеи нам хватало.

Смерть ответил, что за миллионы лет уже услышал от себя все разумные возражения. Возможно, механизм перерождения не связан с видом. Возможно, после исчезновения гоминин он проснётся птицей, кошкой или ещё чем-нибудь. Возможно, вообще ничего не изменится. Но проверить это можно только одним способом. Я спросил, не смущает ли его количество гоминин на планете. Смерть показал далёкое будущее и подчеркнул, что времени у него очень много. Вот тогда я окончательно понял, почему он не торопится и почему его группы возникают снова и снова.

9

Во время одного разговора Смерть показывал, как долго может сохраняться привычка после ухода того, кто её ввёл. Взрослые продолжают знакомые действия, молодые копируют их, затем сами становятся взрослыми, и следующие дети уже наблюдают за ними. Эти объяснения заставили меня вспомнить группу каннибалов, которая когда-то уничтожила мою семью. Они не просто защищали место и не нападали из-за голода: преследовали бегущих, добивали и разделывали тела как привычную добычу. Тогда мне казалось, что я столкнулся с особенно жестокой местной традицией.

Я описал Смерти место настолько хорошо, насколько позволял язык, показал последовательность поведения и несколько характерных деталей. Он сначала не понял, о какой из прошлых групп идёт речь. Это оказалось хуже любого ответа. Пришлось уточнять поколение за поколением, направление переходов, приблизительный вид и время. После нескольких уточнений он наконец узнал описанную группу и подтвердил, что когда-то жил среди её предков. По последовательности поколений получалось, что каннибалы, с которыми столкнулся я, были примерно вторым или третьим поколением после его жизни среди них: сам Смерть к тому времени уже умер и родился в другом месте, а введённые им привычки продолжали передаваться детям.

Меня настолько сильно потянуло ударить его, что я даже сделал шаг. Смерть заметил движение и спокойно развёл руки, открывая грудь между пластинами настолько, насколько позволял доспех, явно предлагая мне попробовать. Я остановился, не нанеся удара. Проблема была именно в том, что он не боялся смерти.

За следующие дни я успел перебрать почти все очевидные решения и каждый раз приходил к неприятному результату. Если убить Смерть, он родится неизвестно где, а нынешняя группа какое-то время продолжит его дело. Если повредить ноги или руки так, чтобы он не мог вести войну, он способен просто перестать есть и дождаться нового рождения. Отобрать топоры и сломать копья было ещё смешнее: камня и дерева вокруг хватало, а способ изготовления он помнил.

Однажды я долго смотрел, как молодые парантропы копируют старших, и подумал о другом. Можно оставаться рядом, чаще вмешиваться в воспитание молодых, показывать им другое поведение и мешать закреплению убийств как обычного способа решать конфликты. К вечеру я от этой идеи отказался. Один взрослый жестом подозвал подростка к разделке туши, другой отогнал его от женщины, Смерть показал, как держать топор, мать ударила за попытку украсть еду. Я оставался одним чужаком среди взрослых, матерей, братьев и старших подростков, с которыми молодые проводили каждый день. Несколько моих вмешательств не могли перевесить то, что они ежедневно видели у всей своей группы.

Вооружать соседей было ещё хуже. Я прекрасно представлял результат: десяток групп с составными копьями и топорами, каждая из которых заранее ждёт нападения. Смерти было безразлично, кто именно кого убьёт. Чем больше смертей, тем ближе, по его мнению, цель.