Старый Хриплый уже ни к одной семье толком не относился. Когда-то возле него держались три самки. Одна умерла, вторая ушла за взрослым сыном, третья несколько сезонов назад стала ночевать рядом с семьёй Длинного. Хриплый ещё пытался прогонять Длинного от пищи: поднимал шерсть на плечах, щёлкал зубами, делал два тяжёлых шага вперёд, однако теперь Длинный редко уступал место. Старик останавливался первым и через минуту устраивался там, откуда было удобнее следить за чужими кусками.
Хриплый почти всегда первым замечал большую птицу в небе и помнил несколько старых водных мест, которые остальные проходили мимо. В драку он не лез, если рядом находился кто-то моложе, кого можно было вытолкнуть вперёд криком или толчком. Детей старик отгонял от себя даже тогда, когда еды поблизости не было. Это только подзадоривало малышей: самые смелые подползали сзади, дёргали редкую шерсть на его плечах и убегали. Хриплый разворачивался, хватал воздух руками и ещё долго щёлкал зубами им вслед.
Клички за много жизней стали удобнее имён, которых у родни всё равно не было. Кисть получила свою за длинные тонкие пальцы и привычку перебирать ими всё, что попадало в руки. Острая — за узкое выступающее лицо; характер только помог кличке закрепиться. Длинный был выше большинства самцов и делал широкие шаги. Щёлк цокал языком, когда сосредоточивался. Язык пока ежедневно подтверждал, что менять его кличку рано.
Местность вокруг тоже была знакомой, хотя с каждым большим промежутком между жизнями узнавать её становилось труднее. Некоторые низкие каменистые гряды сохранялись достаточно долго, чтобы я узнавал их через десятки тысяч лет. С реками и озёрами было хуже: русла смещались, мелкие водоёмы появлялись и исчезали, влажная низина могла превратиться в сухую впадину, а спустя много поколений снова наполниться после очередного изменения стока. Я давно перестал пытаться хранить старую карту целиком и вместо этого заново определял воду по рельефу, растительности и следам животных.
Общее изменение, однако, нельзя было объяснить только смещением русел. В нескольких прежних жизнях мне приходилось проходить здесь по длинным полосам кустарника, почти не выходя на открытое место; теперь те же возвышенности разделяли большие участки сухой травы. Деревья сохранялись по берегам и в низинах, местами образуя плотные заросли, а после дождей некоторые участки быстро зеленели, но расстояния между ними увеличились. Всё больше животных проводило большую часть дня на открытом грунте.
На открытых участках особенно часто попадались крупные стада. Утром на дальнем склоне могли появиться сотни светлых спин, медленно двигающихся в одном направлении. Более тяжёлые животные с широкими мордами держались плотнее и при тревоге сначала сбивались вместе, а уже потом уходили; лёгкие длинноногие формы быстрее разбегались и легче меняли направление. Небольшие рогатые животные кормились низко к земле и постоянно поднимали головы, пока другие щипали траву. Рядом проходили стада стройных трёхпалых животных с узкими мордами: при опасности они почти одновременно разворачивались в одну сторону и быстро уходили на расстояние.
Разницу я иногда видел уже после охоты, когда снимал мясо с челюсти. У животных, постоянно срезавших низкую траву вместе с пылью и песком, всё чаще попадались высокие коронки; даже сильно стёртый зуб ещё долго оставался пригодным для жевания. Другие держались ближе к кустарнику, тянулись к листьям и побегам, и их зубы были устроены иначе. За одну жизнь такую перемену не заметишь, зато я мог сравнивать нынешних животных с теми, которых видел здесь десятки тысяч лет назад. На открытых участках всё чаще встречались формы, способные долго кормиться низкой травой и много ходить между кормом и водой.
Хищники тоже не оставались прежними. Крупная пятнистая самка несколько сезонов держалась возле одного водоёма и почти никогда не тратила силы на долгую погоню. Она могла час лежать в редком кустарнике, прижавшись к земле, а потом сорваться на короткий бросок. После промаха останавливалась через несколько десятков метров, возвращалась к тени и била хвостом по сухой земле, не сводя глаз с ушедшего стада. Я назвал её Терпеливой за долгие засады, хотя после неудачного броска она ещё долго не могла улечься спокойно.
Другой высокий хищник с длинными ногами и узкой мордой действовал иначе. Один самец несколько раз сопровождал нашу группу, оставаясь на таком расстоянии, чтобы не получить копьём. Он проверял отставших, останавливался, когда мы разворачивались, а через полчаса снова появлялся в траве. Острая обычно замечала его первой и прижимала копьё к боку. Самец отвечал коротким лающим звуком и отходил на несколько шагов. За морду я назвал его Узким. Он следовал за нами до тех пор, пока не убеждался, что никто не остаётся один.
Возле туш чаще всех появлялись крупные падальщики с мощными челюстями. Старая самка с порванным ухом запомнила нас, а мы — её. Рваное Ухо приходила на край видимости и садилась. Если мы кричали, отходила; если пытались прогнать, убегала ровно настолько, чтобы преследователь сбавил шаг, и возвращалась. Молодые родственники то и дело делали несколько нетерпеливых шагов к мясу. Рваное Ухо разворачивалась, кусала ближайшего в бок и снова садилась ждать. К туше она подходила только после того, как мы действительно начинали уходить.
Рядом с добычей и хищниками продолжали жить несколько заметно разных типов двуногой родни. Один из них я узнавал особенно хорошо: в таких телах мне доводилось рождаться много раз. В конце сухого дня мы встретили их у небольшого водоёма.
Они были сравнительно невысокими, длиннорукими, с хорошо знакомыми мне пропорциями лица и корпуса. По одной походке взрослой самки я уже мог отличить уход от обычной смены места кормления. Изменилось другое: всё чаще направление всей группы определяли не самцы.
У воды находилось около двух десятков особей. Крупный самец стоял ближе остальных к открытому берегу и первым увидел нас. Он поднялся, расправил плечи и издал низкий предупреждающий крик. Я остановил своих; Длинный встал рядом, Кисть подтянула детей, Острая перехватила копьё двумя руками. Чужого самца я назвал Громким: даже до драки он успел несколько раз ударить ладонями по земле и перекричать всех вокруг.
За его спиной взрослая самка с белёсым пятном над правым глазом выдёргивала мягкие стебли у самой воды. Молодая попыталась протиснуться к тому же месту. Белобровая толкнула её плечом, молодая ударила в ответ, и к ней сразу подошли ещё две взрослые. Белобровая отступила на шаг, позвала своих союзниц и снова полезла вперёд. Через несколько мгновений у воды уже толкались пять самок, а детёныши шарахались между ног. Громкий вмешался, схватил молодую за плечо и отбросил в сторону. Три самки развернулись на него одновременно. Одна вцепилась в предплечье, вторая ударила сбоку, третья полезла к лицу. Громкий вырвался, отступил и больше к их спору не приближался.
После этого он снова занялся нами. Громкий подошёл ближе, поднял сухую ветку и швырнул её в сторону Острой. Ветка упала перед ногами, но Острая ответила выпадом и остановила остриё в воздухе между ними. С края чужой группы прилетел камень и ударил Длинного по голени. Он вскинул своё копьё, Щёлк шагнул рядом, и обе стороны ещё несколько мгновений сокращали расстояние, пока Белобровая не подала резкий зов за спиной Громкого.
Белобровая уже уходила вдоль берега. С ней двигались две взрослые самки с детьми, за ними поднялась четвёртая, а молодняк начал собираться вокруг. Громкий оглянулся, ударил веткой по земле и остался перед нами ещё на несколько секунд, после чего бросил ветку и пошёл за ними вместе с остальными самцами. В прежних жизнях среди этой родни женские связи тоже решали многое, однако теперь несколько связанных самок всё чаще могли заставить крупного самца отступить и без него определяли, куда двинется большая часть группы.
Мы напились и ушли в другую сторону. Язык подобрал ветку, которой размахивал Громкий, и немедленно попытался повторить его демонстрацию перед Острой. Она вырвала ветку и толкнула молодого в грудь. Язык посмотрел на исчезнувших за кустами самок, на Острую и решил больше ничего не показывать.
