Мои простейшие жесты они поняли без заметных затруднений. Система отличалась в деталях, но основа была настолько близкой, что простые намерения передавались без труда. Агрессия не исчезла, однако они перестали приближаться сразу все.
Самый старый из них первым заметил два черепа на моём ремне. Он показал на них, потом на кучу и повторил движение требовательно, почти раздражённо. Я снял один череп и протянул ему. Старик принял его двумя руками. Вместо того чтобы бросить сверху, подошёл к куче, нашёл свободное место и аккуратно уложил туда. Затем отступил и посмотрел на меня.
Второй череп я снял сам. Повторил его действия насколько мог точно и положил к остальным. После этого общее возбуждение группы заметно изменилось. Палки не исчезли, но их перестали направлять прямо в меня. Я снова посмотрел на обожжённый череп внизу и на старика. Счастье действительно когда-то жила в этих местах. Возможно, среди этой самой группы или её непосредственных предшественников, только несколькими десятилетиями раньше. Точно определить время по костям я не мог, но это не выглядело следом, которому сотни или тысячи лет.
Когда группа собралась уходить, я пошёл рядом. Первое время мне не позволяли приближаться к самкам и детям. Кормиться приходилось на краю, спал я отдельно и любое быстрое движение рядом с взрослыми самцами вызывало поднятую палку. Поэтому я не пытался ускорять сближение с группой. Мне были нужны их маршруты.
Очень скоро я заметил отличие, которое важнее размера зубов. Хороший отщеп здесь после работы не бросали. Он осматривал кромку, мог ещё раз использовать её, уносил с собой ядрище. Если рабочий край становился неудобным, некоторые пытались снять новый скол. Не все делали это хорошо, но сама мысль о сохранении вещи уже существовала.
Через несколько месяцев я увидел ещё больше: группа целенаправленно отклонилась от обычного маршрута к руслу, где среди гальки было много подходящего камня. Они перебирали булыжники, били некоторые друг о друга, отбрасывали плохие и уносили лучшие. Прямо сейчас камни им не требовались. Они брали их потому, что потребуются потом.
Я долго наблюдал за стариками. Такое отношение к сырью могла когда-то усилить Счастье. Но с тем же успехом они могли додуматься до этого самостоятельно. Проверить происхождение этой привычки уже было невозможно. В их технологию я вмешивался постепенно и осторожно. Показывал, под каким углом удобнее ударить, как придержать ядрище, как получить более предсказуемый отщеп. Потом построил небольшую запруду на подходящем рукаве, позже показал ловушку для мелкой дичи. В этой группе меня копировали охотно. Через несколько дней один молодой самец попытался сделать запруду без меня. Получилось хуже, но он хотя бы пытался повторить последовательность.
Всё это время я продолжал искать Счастье. На старых местах стоянок попадались круги камней, изменённых огнём. Угля давно не было, земля перемешалась, но несколько таких мест выглядели слишком похожими друг на друга. Я не считал их доказательством. Потом в сухом углублении под скалой нашёл сломанный каменный наконечник.
Камень сам по себе ничего не значил. Значила обработка и форма основания. Он когда-то был частью составного копья, причём сделанного способом, которого среди нынешней группы я не видел. Я очистил его от земли, долго держал на ладони и убрал глубоко в сумку. Использовать этот обломок я не собирался.
Год среди них изменил моё положение. Первое время мне казалось, что пары образуются почти случайно, но постепенно стала видна закономерность. Самцы выясняли отношения между собой, самки — между собой, и обе лестницы существовали одновременно. Одна крупная самка могла без сопротивления отнять пищу у двух молодых, но уступала старой самке с порванным ухом; при этом её постоянный партнёр среди самцов занимал примерно такое же промежуточное положение.
Однажды молодой самец с белым шрамом на плече дважды проиграл более тяжёлому сопернику. После первого поражения его самка ещё ночевала рядом с ним. После второго она несколько раз подходила к победителю, садилась неподалёку и ждала, пока тот закончит есть. Через несколько дней прежняя пара практически исчезла. Белошрамый пытался вернуть самку угрозами, но она отвечала сама, а новый партнёр вмешивался только тогда, когда соперник подходил слишком близко. Никакого единственного вожака, распределяющего пары, не существовало.
Среди самок происходило то же самое. Молодая мать, потерявшая часть статуса после травмы кисти, всё чаще уступала пищу и место отдыха тем, кого раньше отгоняла. Её партнёр вскоре начал держаться возле другой самки, а она сама сблизилась с самцом, который прежде стоял ниже. Я наблюдал за этими перемещениями достаточно долго, чтобы перестать считать их случайными. Моё собственное положение среди самцов тоже росло за счёт вещей, которые я умел делать, но окончательно меня перестали считать просто терпимым чужаком только после взрослого бегемота.
Я ранил его отравленным копьём у воды и едва успел отойти. Взрослое животное не сравнивалось с молодым. Оно долго сохраняло силу, уходило далеко, несколько раз разворачивалось на преследователей. Группа шла за мной, сначала не понимая, зачем я продолжаю след. Потом бегемот начал останавливаться, тяжело дышать и наконец лёг.
Туша изменила отношение ко мне за один день. Мяса было столько, что ели все. Высокоранговая самка, которая прежде держалась от меня на расстоянии, вечером села рядом и позволила мне взять часть пищи из её куска. Два взрослых самца наблюдали за этим так напряжённо, что мне пришлось держать копьё под рукой. Я был полезен и опасен, но всё равно оставался существом другой линии.
Вскоре мы встретили чужую группу таких же широколицых гоминин, как я. Это была не моя старая семья, а совершенно чужая группа. Чужие сами начали угрожать у воды, и драка стала неизбежной. На этот раз я сражался рядом с теми, с кем прожил больше года. Они действовали иначе, чем мои первые сородичи. Не идеально и не как человеческий строй, но несколько самцов держались вместе, заострённые палки уже были в руках, камни не приходилось искать под ногами. Я ранил одного противника, сбил второго, вытащил молодого товарища из-под более тяжёлого противника и едва не получил камнем в висок.
В конце концов наша сторона одержала победу. После боя мои новые спутники разделали тела. То, что моя первая группа считала неприемлемым, здесь никого не остановило: мясо убитых ели. Головы отделяли и не бросали. Через некоторое время черепа поместили в муравейники, и я впервые увидел, что очищение костей у них стало частью устойчивого порядка действий.
Когда насекомые сделали основную работу, я развёл огонь, чтобы обработать черепа по-своему. Молодые особи сразу отпрянули от появившегося огня. Один подросток закричал и потянул за собой младшего. Несколько взрослых тоже держались на расстоянии. Старики повели себя иначе: самый старый из тех, кто когда-то потребовал у меня череп, подошёл первым. Взял длинную палку, насадил кусок мяса убитого и поднёс к огню. Ещё двое повторили за ним. Они поворачивали мясо, отодвигали его, когда пламя становилось слишком сильным, и снова приближали к жару.
Потом один старик нашёл прямую палку, взял каменный отщеп и начал заострять конец. Закончив, подержал древесину у огня и несколько раз повернул. Я не показывал ему ни одного движения, и после этого сомнений почти не осталось. Эти старики действительно могли застать Счастье живой. Когда-то они видели огонь рядом с ней и учились пользоваться им. Молодые уже боялись того, с чем старики обращались уверенно. Полезное знание сохранилось в нескольких головах и почти не перешло дальше.
Черепа после обработки понесли к знакомой пирамидке. За прошедший год я успел увидеть, насколько строго вся группа относилась к этому месту. Если череп сдвигался, его возвращали. Молодых отгоняли, когда те пытались играть камнями. Новые головы приносили именно сюда. Старик несколько раз поправлял кладку, хотя её устойчивость от этого почти не менялась.
