Медь я очистил от рыхлой корки и раздробил только те куски, которые требовалось уменьшить. Касситерит я растёр отдельно, а пропорции знал приблизительно, но каждый природный материал отличался, поэтому небольшую первую партию использовал как проверку.

Когда уголь разгорелся, поддув изменил цвет горячей зоны. Я добавлял топливо небольшими порциями, следил за поведением металла и не пытался оценивать температуру числом, которое всё равно нечем было измерить. Важнее были состояние углей, скорость размягчения, шлак и результат первой небольшой плавки. Первый сплав оказался чуть более хрупким, чем хотелось, поэтому я изменил соотношение компонентов; вторая партия вышла лучше.

Работа растянулась на много дней и не отменяла остальной жизни. Между этапами я проверял ловушки, искал пищу, лечил мелкие раны, снова пытался учить молодых колоть камень. Печь сушилась, пока группа переходила к другому кормовому участку. Уголь готовился, пока Шустрая выясняла отношения с молодой самкой из-за места возле ночного дерева. Металл остывал, пока я разбирал очередную драку детей.

В такие часы я продолжал разбирать в голове и систему знаков. Печь дала удобную задачу для проверки: требовалось отличить «уголь потом руда» от «руда потом уголь», указать действие с воздухом и не перепутать исполнителя. Простая цепочка быстро потребовала знаков порядка и связей между действиями. Я несколько раз менял придуманное правило, потому что следующая мысленная фраза обнаруживала новую двусмысленность. На камне ничего не чертил. Пока Счастье не знала этих правил, любой мой сложный знак был полезен только мне.

Готовые заготовки пришлось долго доводить. Нож я шлифовал на подходящем абразивном камне, выравнивая плоскости и постепенно формируя кромку. Хвостовик посадил в костяную рукоять и закрепил так, чтобы при работе нагрузка не приходилась только на обмотку. Шило получил простое, тонкое, с удобной костяной рукоятью. Наконечник основного копья сделал достаточно массивным, чтобы он не гнулся от первого бокового удара. Древко выбрал из очень прочного дерева, долго сушил и выправлял.

Три дротика потребовали отдельной работы. Их древки были короче основного копья, но достаточно тяжёлыми, чтобы сохранять энергию на близкой дистанции. Бронзовые наконечники я делал небольшими и одинаковыми по массе насколько мог. После крепления каждый дротик проверял бросками по мягкой земле, менял баланс, подрезал древко и снова проверял. Их я берег особенно.

После охоты всегда возвращался за каждым. Если промахивался, искал в траве. Если наконечник застревал в туше, вытаскивал. Если древко трескалось, снимал металл и делал новое. Родне я таких вещей не давал. Для них продолжал готовить обычные деревянные копья с обожжёнными острыми концами. Простое копьё можно было потерять утром и сделать другое вечером. Они этим пользовались постоянно.

Каменную обработку я тоже не бросал. Кто-то научился лучше, кто-то продолжал портить хорошие заготовки. Иногда мне приходилось смотреть, как взрослый родственник сидит в нескольких шагах от печи, в которой я получал бронзу, и разбивает подходящее ядрище неправильным ударом. Противоречия в этом не было. Мои знания сохранялись только благодаря моей памяти. Навыки группы сохранялись лишь тогда, когда их регулярно повторяли и передавали другим. За следующие годы я нашёл ещё несколько маленьких самородков меди. Все отнёс в тайник не для нынешнего себя, а для следующего, если когда-нибудь снова родится достаточно близко и сумеет найти это место.

7

За следующие пятнадцать лет группа изменилась постепенно и заметно. Меткий стал взрослым и теперь весил почти столько же, сколько я. Его бросок оставался лучшим в группе, хотя терпения для сложной работы не прибавилось. Шустрая родила первого детёныша и удерживала хорошее положение среди самок, используя не силу, а связи. Нюхач однажды привёл половину группы к деревьям, которые помнил ещё по предыдущему сезону, и после этого несколько взрослых начали чаще следовать за ним во время кормёжки.

Кривой Клык окончательно вошёл в число моих ближайших союзников. Широкий после той драки с детским копьём изменился сильнее. Он всё ещё оставался опасным и мог избить молодого самца за пищу, но со мной почти не спорил напрямую. При чужих группах часто вставал рядом, поддерживал мои угрозы и подчёркнуто уступал, если мы одновременно тянулись к одному ресурсу. Иногда это выглядело настолько демонстративно, что я подозревал в нём не только подчинение, но и удобный способ пользоваться моей защитой.

За эти годы постарели и Рыжебокая, и Темноглазая. После нескольких лет она перестала возвращаться к старому месту похищения, но если встречала молодого самца подходящего возраста, могла долго смотреть на него, прежде чем решить, что это чужой. Я делал то же самое.

Первые годы каждая соседняя группа заставляла меня искать на детях красноватую гальку. Потом вероятность стала слишком мала, а Тихий перестал быть ребёнком даже в мыслях. Если выжил, он уже вырос. Если нет, искать было нечего.

Оставшиеся до моего века три миллиона лет время от времени вспоминались по самым нелепым поводам. Когда очередное деревянное копьё исчезало через два дня после изготовления, я думал о магазинах. Когда ночью приходилось вставать из-за дождя и искать другое место, вспоминал крышу. После нескольких дней кишечного расстройства особенно отчётливо вспоминал унитаз. Эти мысли не делали жизнь легче, но цифра уже не пугала так, как в день находки гальки.

Система знаков за эти годы тоже усложнилась, хотя существовала только в памяти. Я отказался от нескольких слишком похожих обозначений, придумал отдельные способы показывать вопрос, прошедшее действие и предполагаемое будущее, пытался не создавать знаков, которые легко спутать при плохом освещении или грубой царапине на камне. Иногда в новом сухом гроте я машинально выбирал глазами стену, на которой мог бы оставить сообщение, и всё равно ничего не наносил. Сначала требовалось найти Счастье и научить её читать эту систему. Пирамидок больше не попадалось.

С соседней группой, где оказался Тихий, мы столкнулись не сразу. Сначала один молодой самец из нашей родни несколько раз исчезал рядом с чужими и возвращался с запахом их самок. Потом одна молодая чужая самка провела почти день возле нас, а вечером ушла обратно. Через несколько недель двое чужих самцов избили нашего молодого возле границы привычных маршрутов. В следующий раз Широкий с Метким ответили им камнями. Ни одно событие само по себе не требовало большой войны, но при встречах обе группы всё быстрее переходили от наблюдения к угрозам.

Решающая драка началась возле каменистой возвышенности неподалёку от пещерного района. Мы увидели чужих заранее. Они тоже заметили нас и не отступили.

Широкий первым выдвинулся вперёд. Рядом встал Кривой Клык. Меткий уже держал камень. Я снял один дротик и оставил основное копьё в другой руке. После нескольких минут криков и демонстраций чужой самец бросил камень. Он не попал, но этого хватило.

Дротик я метнул в крупного взрослого, который бежал чуть впереди. Наконечник вошёл в плечо, самец развернулся и упал. Второй бросок ушёл мимо: противник резко сменил направление. Третий я метнул почти сразу, когда другой самец попытался обойти Широкого, и попал ему в бок.

Обычно после такого я уже запоминал, где лежит промахнувшийся дротик и куда ушёл раненый с другим. Потом можно будет вернуться и собрать металл. Сейчас я ещё успел это отметить. Молодого самца с составным копьём заметил чуть позже.

Среди чужаков были палки, обожжённые заострённые древки и камни. У него одного на конце короткого крепкого копья сидел настоящий отщеп. Причём не случайно привязанный острый кусок. Камень был выбран хорошо, рабочая грань смотрела туда, куда должна, обмотка держалась плотно, а древко возле наконечника было подготовлено под посадку. Я успел подумать, что кто-то в этой группе неожиданно дошёл до составного оружия. Потом молодой самец повернулся боком.