Я добрался до древка и схватил его левой рукой. Наконечник сидел глубоко: первый рывок ничего не дал, а второй повернул тело мёртвого самца. Я упёр левую стопу ему в бок, потянул снова и почувствовал, как камень выходит вместе с кровью.

Когда наконечник освободился, копьё снова оказалось у меня в руке, и после этого стало проще хотя бы понимать, что делать. Брат удерживал горящую ветку справа, я держал копьё слева. Мы не могли быстро перемещаться и не пытались преследовать животных. Задача была одна: не подпустить их к телу и детям.

Крупный самец приблизился сбоку. Я развернул наконечник, брат одновременно махнул огнём. Павиан остановился перед самым древком, оскалился и отскочил. Другой пошёл с моей стороны, получил короткий укол в плечо и сразу отступил. Я не вкладывал силу в глубокие удары, потому что боялся снова потерять копьё.

Вокруг положение тоже начало меняться. Несколько взрослых гомининов собрались вместе, палки снова образовали плотную линию. Кто-то продолжал бросать камни. Павианы, которые ещё недавно теснили разрозненных противников, теперь сами начали отходить от мест, где встречали несколько ударов подряд.

Брат заметно слабел, и горящая ветка опускалась всё ниже. Он несколько раз пытался вдохнуть и вместо воздуха закашлялся кровью. Я поддерживал его правое плечо древком, когда корпус начинал заваливаться.

Потом один из павианов развернулся и побежал к деревьям. За ним отошли ещё двое. Через несколько минут вокруг нас оставались только отдельные животные, которые кричали с расстояния и не решались снова приблизиться. Наши взрослые не преследовали их далеко. Слишком многие были покусаны, а часть детей всё ещё искали матерей.

Из-под нас достали двух оставшихся детёнышей. Один вцепился в шерсть матери сразу, как только она приблизилась. Второго пришлось буквально вытянуть из-под общей груди: он держался за мою шерсть обеими руками и не хотел отпускать. Я помог левой рукой разжать пальцы и передал его самке.

Брат ещё дышал, но ветку уже не держал. Правая кисть лежала на земле рядом с обугленным концом, пальцы иногда сжимались сами. Я попытался прижать рану на его шее, но левая рука находилась под неудобным углом, а любое давление вызывало новый кашель. По характеру кровотечения и дыхания было ясно, что повреждение слишком глубокое. Брат посмотрел на меня. Никакого общего языка между нами не существовало, зато за одну жизнь мы научились понимать достаточно простых вещей без него. Я придержал его плечо, и на этот раз он не попытался оттолкнуть мою руку.

Дыхание постепенно становилось реже, потом правая нога, всё это время сохранявшая напряжение, расслабилась, и общий корпус сразу начал заваливаться. Я попытался удержаться левой ногой, но масса мёртвой половины потянула нас вправо.

На земле я ещё несколько секунд ждал привычного движения правого плеча, но правая половина больше не отвечала.

7

Первую попытку подняться я сделал почти сразу, потому что тело слишком долго училось вставать вдвоём, чтобы разум мгновенно принял новую механику. Левая ладонь нашла опору, левая нога подтянулась под корпус, и на этом движение закончилось. Правая рука висела, правая нога не принимала вес, голова брата тянула верх тела в сторону.

Я попробовал ещё раз, изменив положение стопы. Результат оказался тем же: без правой половины можно было немного сдвинуться по земле, но поднять весь общий вес на одной ноге не получалось.

Несколько раз за эту жизнь я мечтал о моменте, когда брат перестанет мне мешать. Теперь он действительно не мешал ни одному моему движению, и ни одного нормального движения я больше сделать не мог.

На собственном теле было достаточно повреждений, чтобы не искать дополнительных причин для смерти. Укусы рвали левое плечо и бок, одна рана на бедре продолжала сочиться кровью, удар камнем по голове вызывал тошноту при каждом резком движении. Крови я потерял много ещё до потери сознания.

Неподалёку лежала сумка, в которой оставались высушенные листья, волокна для перевязки и несколько растений, которые я использовал при ранах. Если бы проблема ограничивалась укусами, я начал бы с промывания, давления на кровоточащие места и защиты повреждений от грязи. Часть ран при удаче могла зажить, однако правая половина уже была мертва.

Я не знал точного устройства наших сосудов и органов, однако достаточно прожил в этом теле, чтобы понимать главное. Отделить брата я не мог. Его ткани оставались частью общей анатомии. Даже если удастся пережить сегодняшнюю кровопотерю, впереди будут нарушения кровообращения, распад тканей, инфекция и всё то, против чего несколько листьев ничего не изменят. Ходить я уже не мог, самостоятельно добраться до воды или уйти вместе с группой тоже.

Я не стал открывать сумку и вместо неё нашёл глазами подготовленный череп.

Он лежал возле погасшего наполовину огня там, где я оставил его перед боем. Один край закоптился сильнее, чем планировалось, но кость уцелела. Закончить пирамидку до нападения я не успел. Ближайшая самка, та самая, чей камень попал мне в голову, сидела в нескольких шагах со своим детёнышем. На её руке были укусы. Она время от времени смотрела на меня и отводила глаза к мёртвой голове брата.

Я показал знакомый жест «принести», а потом указал на плоский камень.

Самка поняла не сразу. Я повторил просьбу, выбрал взглядом подходящую плиту и снова показал направление к себе. Она принесла камень и положила рядом, после чего я попросил ещё несколько.

Через несколько минут к этому подключились двое молодых. Они не знали, что я собираюсь делать, но знали саму форму просьбы. Возле меня постепенно появилась небольшая куча плоских камней.

Строить нормальную пирамидку одной рукой было трудно даже в хорошем состоянии. Сейчас второй опорой оставалась только левая нога, та самая, которой я годами изображал недостающую руку в языке со Счастьем.

Я подцепил стопой первую плиту, подтянул ближе и левой рукой поставил её на ребро. Вторая плита легла неровно, и при попытке поправить основание конструкция рассыпалась, и пришлось начинать снова.

Боль в голове усиливалась после каждого наклона. Левая рука уже дрожала, зато стопа всё ещё слушалась удивительно хорошо: пальцы удерживали край небольшого камня, пока ладонь двигала другой; пяткой можно было подпереть основание, а большим пальцем ноги немного развернуть плиту.

Брат много лет передразнивал эти упражнения. Когда я автоматически поднял стопу в знакомое положение, справа никто не повторил движение.

Второй ряд получился хуже первого. Плиты не совпадали, одна сторона заметно уходила наружу. Я снял камень, попробовал заменить его другим и понял, что сил на ещё одну перестройку не хватит. Даже сухой порыв ветра заставлял верхние куски слегка двигаться. Сильный дождь развалит всё сразу.

Понимая, насколько непрочной получается конструкция, я всё равно продолжил. Последний плоский камень пришлось просить подать прямо в ладонь. Молодой самец держал его, пока я выбирал положение, затем отпустил слишком рано. Камень съехал, ударил меня по пальцам и едва не разрушил нижний ряд. Я удержал его стопой и после нескольких попыток уложил поперёк.

Получилась кривая, перекошенная конструкция, значительно хуже любой из моих прежних пирамидок.

После камней оставалось установить череп, и я показал на него. Та же самка принесла кость, но поставить её сама не могла: она не знала, как именно я хочу расположить знак. Пришлось взять череп левой рукой, упереть снизу стопой и медленно поднять к верхнему камню.

В нынешнем состоянии даже привычный вес оказался тяжёлым: рука дрожала сильнее, а череп скользил. Я дважды опускал его обратно на землю, отдыхал и пробовал снова. На третий раз край кости лёг на верхнюю плиту. Я поправил положение пальцами ноги настолько, насколько смог.

Череп остался лежать криво, но пирамидка всё-таки выдержала его вес.

Я не обманывал себя насчёт срока её жизни. Первый сильный ветер мог сдвинуть верх. Хороший дождь размочит грунт и разрушит основание. Возможно, через несколько дней здесь останется только кучка камней, неотличимая от естественной.