Я видел достаточно промежуточных состояний, чтобы не воспринимать исчезновение озера как событие одного дня. В одной жизни вода ещё была важнейшей частью местности. В другой от прежнего берега оставались отдельные влажные низины. Потом родился снова и обнаружил, что знакомое открытое пространство сменилось речной системой, пойменными участками и протоками.

К нынешнему времени старое озеро существовало только в моей памяти.

Местность всё равно оставалась богатой. Вдоль воды росли деревья и кусты, между ними открывались травянистые участки, в пойме было достаточно корней, плодов, побегов и мелкой живности. После паводков на отдельных местах обнажались полосы гальки и крупные камни, принесённые водой из вулканических пород.

Именно камень делал некоторые участки особенно ценными для меня.

За сто тысяч лет после прошлой главы обработка камня не могла оставаться одной и той же. Я снова рождался в группах, где её почти не знали, потом попадал туда, где взрослые уже умели снимать крупные острые куски, видел исчезновение навыка после гибели нескольких опытных особей и встречал приёмы, которых сам в таком виде не показывал. Иногда мне казалось, что узнаю собственную старую последовательность. Через несколько поколений она уже менялась настолько, что отделить моё влияние от чужого было невозможно.

Нынешние группы не нуждались в объяснении, что камень можно расколоть намеренно. Несколько взрослых делали это без меня. Работали грубо, часто использовали тяжёлые блоки и мощные удары, но хороший острый край получали достаточно регулярно, чтобы действие закреплялось.

Я сосредоточился на другом: не тратить силы на плохой материал.

Тёмные камни попадались повсюду, однако внешнее сходство обманывало. Один тяжёлый кусок после удара рассыпался вокруг точки контакта мелкой крошкой и давал короткий тупой край. Другой, почти такой же на вид, раскалывался широкой поверхностью и оставлял длинную острую кромку. Я показывал разницу не объяснениями, а результатом. Плохой камень после пары пробных ударов летел в сторону. Хороший оставался в работе.

Особенно удобными были некоторые серые и тёмно-серые гальки, которые отвечали на лёгкий удар чистым звоном. Сам по себе звук ничего не гарантировал, поэтому я сначала смотрел на поверхность, искал трещины, оценивал плотность и только потом постукивал. Если камень звенел ровно и оставался цельным, я кивал и начинал обработку. Глухой ответ вместе с подозрительной трещиной означал другое: качание головой, после которого заготовка отправлялась обратно в гальку.

Этот жест поняли давно. Через несколько сезонов молодые иногда сами смотрели на меня после пробного удара, ожидая решения, а двое взрослых начали выбрасывать явно плохие камни ещё до моего вмешательства. Остальные продолжали хватать первый удобный кусок, особенно если рядом уже лежала туша или требовалось немедленно что-то разбить.

Брат оказался среди тех, кто хорошо запомнил простое правило. Чистый звон ему нравился. Когда камень отвечал правильно, правая голова поворачивалась ко мне ещё до того, как я кивал. Если я качал головой, брат нередко сам выбрасывал заготовку правой рукой. В такие моменты работать вдвоём было неожиданно удобно.

Он вообще стал гораздо полезнее, когда понял последовательность отдельных действий. Я удерживал тяжёлое ядро левой рукой и стопой, брат наносил удар правой. Иногда мы менялись ролями в пределах того, что позволяла анатомия: он прижимал крупный камень к земле, а я работал ударником. У нас не было общей мысли, но постоянная совместная жизнь позволяла чувствовать начало движения друг друга раньше, чем оно завершалось.

Однажды всю эту сработавшуюся систему нарушила муха. Мы сидели возле полосы свежей гальки после отступившей воды. Брат держал ударник, я фиксировал заготовку левой рукой и стопой. В нос внезапно забралось мелкое насекомое. Я попытался выдохнуть его, но раздражение только усилилось, и чихнуть удалось в самый неподходящий момент.

От чиха корпус резко дёрнулся, и заготовка сместилась именно тогда, когда правая рука уже шла вниз. Ударник прошёл мимо намеченного места, а пальцы брата с силой ударились о край камня.

Он заорал и мгновенно выдернул руку. На двух пальцах выступила кровь. Я ещё не успел освободить нос, когда брат развернулся ко мне и ударил правой рукой. Камень брат не бросил, поэтому удар пришёлся по левой стороне рта и челюсти. Перед глазами на мгновение потемнело, во рту сразу стало тесно от крови. Один задний зуб двигался при каждом касании языка. Я попытался проверить его пальцем, и моляр вышел из лунки почти целиком, оставив новую волну боли.

Выпавший зуб отскочил между камнями и исчез в гальке. Я несколько секунд смотрел туда, где он пропал, потом перевёл взгляд на брата.

Правые пальцы у него всё ещё кровили. Он тяжело дышал и держал ударник наготове, хотя второй раз бить уже не собирался.

В тот момент мне очень хотелось помочь брату умереть, а под рукой лежало достаточно камней, чтобы сделать это быстро. Я даже представил, насколько удобно будет наконец пользоваться телом без постоянного сопротивления справа, и тут же вспомнил то, что уже знал о нашем устройстве. Мёртвая голова, мёртвая половина кровообращения и ткани, которые останутся соединены со мной, представляли значительно худшую задачу, чем живой брат с разбитыми пальцами.

Я сплюнул кровь и отодвинул его ударник своей рукой.

Брат через некоторое время позволил обработать пальцы. Мой рот заживал дольше. Зуб я так и не нашёл.

4

Наше население нельзя было назвать одной группой. Большую часть времени мы держались несколькими связанными коллективами, которые расходились на кормёжку, снова встречались возле воды и иногда объединялись на богатых участках. Самки переходили между ними, молодые взрослые могли некоторое время держаться у родственников, а знакомые жесты и навыки распространялись дальше, чем одна постоянная компания.

При полном сборе взрослых набиралось около четырёх десятков, не считая детёнышей. Вместе мы почти никогда не перемещались: слишком большой толпе труднее кормиться на одном месте. Зато возле особенно богатой поймы несколько групп могли провести рядом несколько дней.

Такой участок находился недалеко от хорошего галечника. Вода там оставалась дольше, деревья давали укрытие и корм, а после разлива на берегу лежали тяжёлые цельные камни, среди которых часто попадалось качественное сырьё. Я быстро запомнил место и возвращался туда при любой возможности.

Там же регулярно появлялись крупные павианоподобные обезьяны. Некоторые взрослые самцы были значительно тяжелее любого из нас, с мощными челюстями, длинной мордой и клыками, которые не хотелось проверять на собственной коже. Они много времени проводили на земле, двигались уверенно и пользовались руками при кормёжке намного точнее, чем позволял предположить их размер.

Первое серьёзное столкновение произошло, когда рядом с нами находились почти все связанные группы. Павианов вышло из древесной полосы примерно столько же, сколько было взрослых у нас. Несколько крупных самцов сразу двинулись вперёд, остальные сбились плотнее, самки и молодняк остались глубже.

Наша родня ответила почти так же понятно. Взрослые собрались ближе, матери подтянули детёнышей, самцы и крупные самки подняли палки и камни. Брат при виде оскаленных клыков прижался ко мне плечом так, что две головы почти соприкоснулись.

Несколько минут обе стороны только кричали. Павианы делали короткие броски и останавливались. Наши взрослые отвечали движением вперёд, размахивали палками и били ими по земле. Я держал копьё перед собой, но не собирался первым начинать драку с животными, которые пока тоже не решались перейти границу демонстрации.

Один крупный самец подбежал ближе остальных. Я выставил наконечник, ещё двое сородичей шагнули рядом с палками, и павиан резко остановился. Он показал клыки, дёрнул головой и отступил к своим.

Через некоторое время расстояние начало увеличиваться. Сначала отошли несколько животных сбоку, потом вся масса медленно сместилась вдоль древесной полосы. Наши ещё долго кричали им вслед, но преследовать никто не стал.